— Тут с вами не поспоришь, — кивнул Крокетт.
— И еще одно обстоятельство нужно принять в соображение, — после краткой паузы добавил я, — не следует вовсе обходить его, хотя речь идет о более эгоистическом интересе.
— Я вас слушаю, — сказал Крокетт.
— Явные преимущества будут получены каждым из нас, если мы сможем самостоятельно разгадать эту загадку. Что касается вас, полковник, благосклонные отзывы о вас в прессе, которые неминуемо воспоследуют, сыграют на пользу вашим политическим амбициям.
— Я бы соврал, если бы попытался отрицать это, — признал герой Дикого Запада. — Ну а вы, По? Вы что с этого имеете?
Пожелтевшая вырезка из газеты все еще лежала на столе. Вместо ответа я взял в руки эту страницу, поднялся с места и, обойдя стол, вручил ее полковнику Крокетту.
— Прочтите, — предложил я в ответ на его вопросительный взгляд.
Он поднес вырезку к свету и начал разбирать текст, щурясь от густого дыма, который испускала заметно сократившаяся в длине сигара. Дочитав, он выдернул окурок изо рта и, глянув на меня, воскликнул:
— Да тут все сплошь про Элизу По! Это же ваша покойная мать, верно?
Я утвердительно кивнул.
— И какое же, черт побери, отношение имеют к ней эти дьявольские дела?
— А вот это, полковник Крокетт, я как раз и хочу выяснить.
Вскоре мой гость откланялся, заявив, что «устал как собака». До того мы успели выработать план действий. Уже когда я просматривал газеты в первый раз, я ответил, что из перечисленных в рецензии выдающихся граждан Балтимора в живых оставалась только миссис Генриетта Никодемус, чей покойный муж Джозайя после полной замечательных приключений карьеры капитана брига «Грампус» сумел сколотить изрядное состояние и создать целый торговый флот. Престарелая вдова продолжала играть заметную роль в светском обществе Балтимора, проживая в поистине феодальной роскоши одного из наиболее престижных районов города. Этот великолепный особняк и его немолодую, хотя все еще энергичную хозяйку мы с полковником решили посетить на следующее утро.
Пожелав мне доброй ночи и попросив передать Матушке и сестрице, что вечеринка «удалась на славу», Крокетт отбыл. Я запер за ним входную дверь, вернулся в свой кабинет и принялся лихорадочно расхаживать взад-вперед, вновь погрузившись в состояние крайнего и необузданного треволнения.
За ужином я, подобно Крокетту, сумел скрыть свое беспокойство, но теперь, когда остался один — пограничный житель отправился к себе в гостиницу, Матушка и сестра спали каждая в своей комнате, — все насильственно подавляемые эмоции вновь с сокрушительной интенсивностью обрушились на меня. Особенно беспокоило меня воспоминание о той аномальной женской фигуре, чье пугающе сходное с моим лицо (от подробного описания ее черт я умышленно воздержался даже в разговоре с Крокеттом) преисполнило меня величайшим ужасом и даже более страшными предчувствиями, нежели кошмарный вид изувеченной жертвы убийства.
Случайно, когда я в сотый раз бесцельно пересекал кабинет, взгляд мой упал на один том, возбудивший во мне крайнее любопытство, когда он в числе других книг был прислан мне на рецензию моим нанимателем мистером Томасом Уайтом. Он лежал на краю рабочего стола, поверх стопки бумаг, где я оставил его накануне. То было примечательное исследование германского ученого Генриха Мельцеля «Странные верования и редкие обычаи диких племен Меланезии».
Усевшись за стол, я схватил в руки этот том и принялся перелистывать страницы, пока не дошел до абзаца, который произвел на меня столь сильное впечатление днем раньше, когда я впервые знакомился с книгой. Этот раздел, жирно подчеркнутый моим карандашом, гласил следующее:
Среди тысяч суеверий, осаждающих мозг туземца острова Фиджи, едва ли найдется более извращенное, нежели глубоко укоренившееся убеждение, будто его тень представляет собой отдельное живое существо, обладающее способностью отделяться от своего носителя и путешествовать по своим собственным таинственным, зачастую зловещим делам. Чаще всего этот феномен наблюдается в ночную пору, когда сам человек спит, хотя в определенных обстоятельствах тень может временно расстаться со своим хозяином и посреди дня.
Отделившись от человека, это призрачное существо может принять человеческий облик. Согласно верованиям этих дикарей, такой образ представляет собой зеркальное отражение прототипа: он будет левшой, если хозяин — правша, лукавым, если хозяин наивен, и так далее. Он может даже менять пол на противоположный и, замаскировавшись таким образом, свободно перемещается по всему миру, совершая аморальные и жестокие поступки, предаваясь зверствам, творя месть или теша вульгарную чувственность, иными словами — позволяя себе поведение, безусловно запретное (и втайне, вероятно, желанное) для самого хозяина.