Они не пошли в спальню. Не было времени, не было сил ждать. Жажда была слишком сильна. Целуясь они перместились в кухню. Гейбл поднял ее, посадил на край кухонного стола. Посуда, оставшаяся с его ужина, – тарелка, кружка, коробка от пиццы – с грохотом слетела на пол. Ей было все равно. Ему – тоже. Его руки рвали остатки ее одежды, его губы и зубы жгли кожу на шее, груди. Она отвечала тем же, срывая с него джинсы, впиваясь ногтями в горячую кожу его спины, чувствуя под пальцами жесткие шрамы – немые свидетели его потерянных лет.
Не было нежности. Не было обещаний. Была только огненная, всепоглощающая потребность. Тело вспомнило все. Каждое прикосновение, каждый стон, каждую волну сладкой истомы, что когда-то сводила с ума. Она кричала, когда он вошел в нее – не от боли, а от освобождения, от давно забытого ощущения полноты, принадлежности, безумия. Это был не секс. Это было падение в бездну, где не было прошлого, не было будущего, не было мужа, сына, боли. Был только Гейбл. Его запах – дым, мужчина, опасность. Его сила, сгибающая ее, подчиняющая. Его хриплый шепот ее имени, смешанный с матом, звучавший как самая сладкая молитва. И ее собственные вопли, сливавшиеся со стуком их тел о дерево стола, с грохотом чего-то еще падающего на пол.
Они не успокоились на столе. Волна снесла их на пол, на холодный кафель, усыпанный осколками кружки. Острые грани впивались в кожу, но боль была лишь фоном, лишь усилителем неистового удовольствия. Потом он поднял ее, прижал к стене холодильника, металл леденил спину, а его тело жгло спереди. Она обвила его ногами, впилась зубами в его плечо, чувствуя солоноватый вкус кожи и пота. Время потеряло смысл. Пространство сузилось до точки их соединения.
Когда наконец волна схлынула, оставив их тяжело дышащих, покрытых потом, синяками и мелкими царапинами, они лежали на полу кухни среди хаоса разбитой посуды и разорванной одежды. Голова Изабель покоилась на его груди, слушая бешеный стук его сердца, сливавшийся с ее собственным. Тело гудело, как натянутая струна, каждая мышца дрожала от пережитого напряжения. Пустота внутри была заполнена до краев, но не покоем – лихорадочным, изматывающим насыщением. Она не думала. Не могла. Просто существовала в этом моменте, в этом тепле, в этом запахе секса и разрушения.
Он первый нарушил тишину, его голос был хриплым от напряжения.
— Ванна. Сейчас. — Это не было вопросом.
Он поднялся, легко подхватил ее на руки, пронес через квартиру – мимо удивленного взгляда, брошенного на кухонный апокалипсис, – в ванную комнату. Вода хлынула горячим потоком, быстро наполняя большую угловую ванну. Он высыпал почти полную бутыль пены, и воздух наполнился густым ароматом сандала и ванили. Пена взбилась в плотные белые облака.
Он осторожно опустил ее в горячую воду, затем шагнул сам. Они погрузились в пенное облако, скрывшее синяки и царапины, оставив на виду только лица. Горячая вода обволакивала, смывая напряжение, липкий пот, остатки слез. Изабель откинула голову на край ванны, закрыла глаза. Физическое безумие прошло, оставив послевкусие странной, уязвимой близости.
— Расскажи, — тихо сказала она, не открывая глаз. Голос был хриплым, чужим. — Про тюрьму. Почему… почему Марисса? Как?
Гейбл вздохнул. Он лежал напротив, его руки покоились на краях ванны. Взгляд его стал далеким, ушедшим в прошлое.
— Она полезла не в свое дело, Бель, — начал он, и в его голосе не было прежней злобы, только усталая горечь. — Мы тогда… ну, ты знаешь, крутили кое-какие делишки. Не сахар. Небольшая банда, перепродажи, отжим… Ничего особо кровавого. Но серьезного. Твоя сестренка… Она работала в той фирме, куда мы хотели влезть. Узнала что-то лишнее. Не просто узнала – полезла с вопросами, с угрозами к нашим «партнерам». Хотела спасти фирму, наверное. Героиня. — Он усмехнулся беззвучно. — Только эти ребята… они не шутили. Устроили заварушку. Кто-то кого-то зарезал в темном переулке. А вину – на нас. На меня. Я был… удобный козел отпущения. Марисса дала показания. Очень убедительные. Святая простота, думала, правду говорит. А ее просто использовали, чтобы убрать конкурентов и нас заодно. Шесть лет строгача. — Он провел мокрой рукой по лицу, смывая невидимую грязь воспоминаний. — Первые два года я только и мечтал, как выйду и найду ее. Отвечу по-свойски. Она разлучила меня с тобой. Не хотела, чтобы были вместе. А сейчас я узнаю, что ее уже нет в живых... Ирония, да?
Изабель открыла глаза. Смотрела на него сквозь облако пара и пены. Видела боль в его глазах, настоящую, не притворную. Боль от несправедливости, от потери, от бессилия.