— А меня? — спросила она шепотом. — Почему не нашел? Выйдя?
— Пытался, черт возьми! — Он хлопнул ладонью по воде, брызги полетели. — Через пару месяцев после выхода. Твой старый дом – продан. Телефон – не существует. Родители твои… я не мог к ним. Я же знал, как они ко мне относились. Бандит. Отморозок. Не пара их дочке. — Он горько усмехнулся. — Искал через старых друзей. Все тупик. Потом…встретил тебя здесь и узнал, что ты замужем. — В его голосе прозвучала старая, знакомая ревность. — Ты была с ним счастлива?
Она протянула ногу под водой, коснулась его бедра. Нежность. Неожиданная, щемящая.
— Я не была счастлива, — прошептала она. — Ни минуты.
Он схватил ее ногу под водой, его пальцы сжали лодыжку – не больно, но властно. Его глаза снова зажглись тем хищным огнем.
— Знаю. Чувствую. — Он потянул ее ногу к себе, заставляя скользить по дну ванны ближе. Пена колыхалась вокруг них. — Теперь ты здесь.
Они снова целовались в ванне – медленнее, глубже, с новой нотой исследования и странной нежности, пробившейся сквозь ярость. Вода остывала. Гейбл первым вылез, обернулся большим банным полотенцем, затем помог ей. Он вытер ее с неожиданной тщательностью, как драгоценность, его большие руки были удивительно нежны на ее коже. Завернул в другой плед, огромный и мягкий.
— Голодная? — спросил он, пока она сидела на краю ванны, как в коконе.
Она кивнула. Тело требовало подкрепления после такой встряски.
Он ухмыльнулся, его глаза блеснули озорно, по-юношески:
— Помнишь, как мы в общаге одну пиццу на двоих делили? Самую дешевую, с сосисками?
Она невольно улыбнулась, впервые за долгие часы. Да, помнила. Студенческую бедность, смех в тесной комнатке, запах дешевого сыра и томатного соуса.
— Закажем? — предложил он.
— Закажи две, — она усмехнулась слабо. — Теперь мы взрослые.
Он засмеялся, настоящим, громким смехом, который эхом отозвался в кафельной ванной. Достал телефон, заказал. Не пиццу с сосисками, конечно, но что-то сытное и не пафосное.
Они сидели на полу в гостиной, прислонившись спинами к дивану, закутанные в пледы, как в студенчестве. На низком столике перед ними дымились коробки с едой: паста с морепродуктами, крылышки барбекю, огромный салат. Ели руками, прямо из коробок, смеялись над неловкостью, облизывали пальцы. Гейбл рассказывал тюремные байки – не страшные, а смешные, абсурдные. Изабель слушала, смеялась, и на мгновения ей казалось, что шести лет не было. Что они все те же – он, бунтарь с горящими глазами, она, влюбленная до безумия студентка. Мир за стенами этой квартиры перестал существовать. Она намеренно не смотрела на свой телефон, валявшийся где-то в куче разорванной одежды на кухне. Выключенный. Мертвый. Не было Александра. Не было Антонио. Были только они, вкусная еда, теплый плед и призрачное, хрупкое ощущение побега от реальности.
Она рассказывала о Тони – не о боли сегодняшнего вечера, а о его смешных словах, о его любви к динозаврам, о том, как он похож характером на Мариссу. Гейбл слушал внимательно, не перебивая, его взгляд стал мягче. Когда еда была съедена, а смех стих, они сидели в тишине, плечом к плечу, слушая тиканье старых часов на стене. Изабель положила голову ему на плечо. Усталость, физическая и эмоциональная, накрывала ее теплой, тяжелой волной.
— Засыпай, — прошептал он, его губы коснулись ее лба. — Я тут.
Она закрыла глаза. Впервые за долгие годы она засыпала не в холодной пустоте своей роскошной спальни, а в тепле чужого плеча, под звук чужого, но такого знакомого дыхания. Аромат сандала от пены все еще висел в воздухе, смешиваясь с запахом еды и… надеждой. Миражами прошлого, затянувшими ее в сладкий, временный небыт. Завтра будет боль. Завтра будет расплата. Но сейчас, в этой тишине, под его рукой, обнимающей ее через плед, она позволяла себе забыть. Хотя бы на эти оставшиеся часы ночи.
Глава 6
Утро встретило Изабель резким солнечным лучом, пробившимся сквозь щель в шторах Гейбла. Оно брызнуло ей прямо в глаза, безжалостное и обличающее. Она лежала на боку, спиной к спящему Уильямсу, его рука тяжело покоилась на ее талии. Аромат сандала, секса и вчерашней еды висел в воздухе, густой и душный. Тело ныло приятной ломотой, синяки на бедрах, запястьях, шее пульсировали негромким напоминанием о бурной ночи. Но внутри, где вчера бушевало пламя и была сладкая пустота забвения, теперь зияла черная прорва. Стыд. Вина. Горечь.
Антонио.
Его имя пронзило сознание, как ледяная игла. Его испуганное лицо в дверях кабинета, его слезы, его вопрос: «Почему папа не любит маму?» И она… она сбежала. Бросила его там, в аду, который сама же и устроила, и приползла к другому мужчине.