Она осторожно сняла руку Гейбла, стараясь не разбудить. Встала, чувствуя, как каждое движение отдается эхом в уставших мышцах. Нашла в куче на полу кухни свои вещи – разорванную блузку, помятый свитер, джинсы. Надела их, не глядя на спящего. Ее отражение в зеркале в прихожей заставило содрогнуться: заплаканные, опухшие глаза, бледность, синяк на скуле, откуда? Она не помнила столкновения со стеной или столом, следы от зубов на шее, вчера в порыве страсти и экстаза. Картина была красноречивее любых слов.
Она вышла на улицу, не попрощавшись. Холодный утренний воздух обжег легкие. Дорога домой казалась бесконечной. Каждый поворот, каждый светофор – пытка. Что ждет ее там? Крики? Скандал? Полиция? Словно преступница, возвращающаяся на место преступления.
Машину она оставила не в гараже, а прямо у подъезда. Шаги по мрамору холла отдавались гулко в тишине. Дом встретил ее ледяным молчанием. Слишком тихо. Слишком чисто. Разруха в кабинете Александра была убрана – ни осколков, ни погнутых рам. Только тяжелый запах чистящих средств и… напряжения.
Он сидел в гостиной. Не в кабинете. В кресле у холодного камина. Одетый не в костюм, а в темные брюки и свитер. На столике перед ним стоял недопитый кофе. Он не читал, не смотрел в телефон. Просто сидел. И ждал. Его карие глаза, когда она вошла, поднялись и впились в нее. Взгляд был как сканер – холодный, безжалостный, выискивающий каждую деталь. Он медленно, с ног до головы, оглядел ее. Задержался на разорванном вороте свитера, на синяке на скуле, на отчетливых следах страсти на шее. Его лицо не дрогнуло. Но в глазах что-то вспыхнуло – не ревность, нет. Гнев. Унижение. И презрение. Губы его сжались в тонкую белую ниточку.
— Доброе утро, — его голос был тихим, ровным, как лезвие. — Прогулялась?
Изабель остановилась у порога. Она чувствовала себя грязной, выставленной на всеобщее обозрение под его микроскопическим взглядом. Но внутри, поверх стыда и вины, поднялась волна глухого, яростного сопротивления. Он не имел права. Не после вчерашнего. Не после шести лет.
— Доброе, — ответила она так же ровно, делая шаг в комнату. Направлялась к лестнице. Мимо него.
— Стой. — Одно слово, произнесенное чуть громче, но с такой силой, что она инстинктивно замерла. — Где ты была?
Она медленно повернулась к нему.
— Тебя это теперь волнует, Александр? — Ее голос звучал удивительно спокойно, почти бесстрастно. — После шести лет равнодушия? После твоего откровенного признания вчера? После того, как ты с чистой совестью спишь с кем попало, пока я сижу в этой тюрьме, играя роль твоей идеальной жены?
Его пальцы сжали подлокотники кресла до побеления костяшек.
— Не уходи от ответа. Где. Ты. Была. — Каждое слово было как удар молотком.
Она посмотрела ему прямо в глаза. Холодно. Без тени страха или раскаяния.
— Я была там, где меня хотели. Где меня желали. Где ко мне прикасались не из вежливости перед гостями. — Она намеренно провела пальцем по синяку на шее. — Это все, что тебе нужно знать. И все, что ты когда-либо узнаешь.
Он вскочил с кресла. В его движениях была сдержанная ярость хищника.
— Ты смеешь?! После всего! Ты приводишь свою похоть в этот дом?! Пока твой сын…
— Не смей говорить о нем! — Голос Изабель сорвался на крик, впервые за утро. В нем прозвучала вся накопленная боль. — Не смей использовать Тони как щит! Это ты вчера разбил его мир вдребезги своим признанием! Это ты заставил его плакать! Я ушла, потому что не могла дышать этим воздухом лжи и твоего презрения! А где ты был, Александр, когда твой сын спрашивал, почему папа не любит маму? Где была твоя любовница? Утешала?
Они стояли друг напротив друга, разделенные считанными шагами, но пропастью из гнева, боли и предательства. Воздух трещал от ненависти.
— Ты разрушила все, — прошипел он. — Ради какого-то отребья…
— Я разрушила то, чего никогда не было! — перебила она. Голос снова стал ледяным, контролируемым. — Ты сам разрушил это, Александр, когда решил, что я всего лишь замена, ширма. Когда выбрал лежать с кем-то, кто «не напоминает». Наши границы определены тобой же. Фиктивный брак? Пожалуйста. Но тогда и правила фиктивные. Ты лишил меня права на счастье, на чувства. Теперь лишаешь права на вопросы. Отлично. — Она сделала шаг назад, к лестнице. — С этого момента, Александр, мы соседи по этой золотой клетке. Для сына – родители. Для мира – идеальная пара. В остальном… У тебя твоя жизнь. У меня – моя. Не лезь в мою. И я не трону твою. Ни слова. Ни вопроса. Ни упрека. Лед. Ты хотел лед? Получи.
Она развернулась и пошла наверх. Ее спина была прямая, плечи расправлены. Внутри все дрожало, но наружно – абсолютная, непробиваемая гладь замерзшего озера.