Он зарыдал. Неприлично, громко, захлебываясь, трясясь всем телом.
— Пожар… — выговорил он сквозь рыдания. — На складе… Она поехала проверить… что-то… Я не пускал… Но она… Она же ответственная… Все сама… Все контролирует… И там… загорелось… Взрыв… Я примчался… Машины… Огни… Крики… Ее не нашли сразу… Не сразу… — Он бился головой о подушку, как в припадке. — Нашли потом… Остатки… О Боже… Остатки… Моя девочка… Моя любовь… Весь мой мир… в пепле… она… пепел… — Его голос сорвался на дикий вопль, полный нечеловеческой агонии.
Изабель сидела, окаменев. Перед глазами вставали страшные картины, которых никогда не было в ее памяти. Она знала, что сестра погибла внезапно. Знала, что Александр нашел ее мертвой. Но ЭТО… Это было за гранью. И он – с новорожденным сыном на руках. Утрата не просто жены. Утрата всего света в кромешной тьме.
— Почему не рассказал мне все тогда? — прошептала она, и голос дрожал.
— Стыд… — простонал он, всхлипывая, как ребенок. — Позор… Недочеты в безопасности… Моя вина… Моя фирма… Моя вина… Ее вина… — Он снова забился. — Хотели пощадить… тебя… родителей… Тони… — Он истерически закашлялся.
Изабель машинально подала ему стакан воды с тумбочки. Он с жадностью глотнул, проливая половину на рубашку. Потом уронил стакан, уткнулся лицом в подушку. Рыдания стихли, сменившись тяжелыми, прерывистыми всхлипами.
— И ты… — он повернул к ней мокрое, опухшее лицо. Глаза молили о понимании, о прощении, которого он сам себе не давал. — Ты пришла… Ты такая… как она… но не она… И я… я запутался, Иззи… Запутался… Слишком больно смотреть… Слишком больно видеть ее в тебе… и не ее… И… и чувствовать… что ты здесь… живая… а ее нет… И злиться… что ты не она… И… и нуждаться… в тебе… для Тони… и… для себя… И ненавидеть себя за это… За то, что… что иногда… глядя на тебя… забываю… что ее нет… И потом… боль… снова… как ржавый гвоздь… вот тут… — Он судорожно ткнул себя в грудь. — И я не знаю… Не знаю, как это… как с тобой… Кто ты? Замена? Нет… Сестра? Нет… Жена? Да… но… не любовь… а долг… и боль… и… и что-то еще… что-то… колючее… внутри… когда ты рядом… особенно… когда злишься… или плачешь… И я боюсь… Боюсь этой колючки… Боюсь предать ее память… Боюсь… что если прикоснусь… по-настоящему… то… то потеряю ее навсегда… а тебя… тебя все равно не получу… потому что я… я сломанный… Я… запутался… Иззи… Я так запутался… и… и мне так больно… все время… больно…
Его голос оборвался. Глаза закрылись. Алкоголь и эмоциональное истощение взяли свое. Он провалился в тяжелый, беспокойный сон, дыхание все еще прерывистое, с хрипами, лицо искажено страданием даже во сне.
Изабель сидела на краю его кровати, глядя на этого могучего, сломленного мужчину, размазанного по шелковому покрывалу в своем собственном горе и нечистотах. Лед внутри растаял полностью, оставив послевкусие соленой горечи и… щемящей жалости. Она видела теперь не просто мучителя, равнодушного тирана. Она видела рану. Глубокую, гноящуюся, шестилетнюю рану от потери, которую он носил в себе, никому не показывая, заливая то работой, то алкоголем, то чужим телом. Разум его, запертый в лабиринте вины, горя и невозможной любви к мертвой женщине, сбился с пути. Он не видел ее, Изабель, потому что видел только призрак Мариссы и собственную боль. Его измены, его холод – это были крики запертого в темнице человека, а не расчетливое унижение.
Осторожно, чтобы не разбудить, она сняла с него грязные туфли. Натянула одеяло. Протерла платком его мокрое от слез и пота лицо. Запах был все еще отвратителен, но теперь он казался частью этого всепоглощающего горя, которое наконец вырвалось наружу.
Она не ушла. Села в кресло у окна, в полумраке комнаты, глядя то на спящего Александра, то в темное окно, за которым спал город. В ее душе бушевал ураган противоречий: жалость и гнев, понимание и обида, страх за сына и странное чувство ответственности за этого сломленного мужчину, который был ее мужем и вечной тенью сестры. Его пьяные слова – «запутался», «колючка», «боюсь» – звенели в ушах. Он боялся предать память Мариссы, прикоснувшись к ней. А она? Не предала ли она память сестры, став его женой и позволив Гейблу снова войти в ее жизнь?
Тиканье часов отсчитывало секунды тягостного покоя. Война не закончилась. Она только обнажила свои истинные, куда более страшные и глубокие корни. Изабель сидела в кресле, охраняя сон мужа от его собственных демонов, и чувствовала себя так же беспомощно и потерянно, как он. Два сломанных человека в огромном, холодном доме, связанные цепями долга, боли и ребенка, который был живым напоминанием о самой страшной утрате для них обоих. Что дальше? Она не знала. Знало только время, неумолимое и безжалостное.