Она попыталась вырваться, слабый, почти рефлекторный рывок. Его руки сжались как стальные тиски.
— Не борись, — прошептал он в ее волосы, его дыхание горячее. — Ты же хочешь этого. Твое тело кричит об этом. Оно помнит. Оно требует. — Одна рука скользнула вверх, к ее груди, сжимая через ткань, вызывая волну предательского тепла внизу живота. Другая опустилась ниже, к бедру, к внутренней стороне, где скрывался синяк от их последней встречи. — Вот видишь? Ты уже мокрая для меня. Для него ты – сухая пустыня. Ледяная статуя.
Стыд смешался с яростью и… с невыносимым, позорным возбуждением. Он был прав. Ее тело предавало ее, реагируя на его прикосновения с животной силой, забыв страх и отвращение разума. Шесть лет голода. Шесть лет тоски по прикосновениям, по ощущению себя желанной. И этот мужчина, этот монстр, знал, как заставить ее тело петь, даже когда душа выла от ужаса.
— Гейбл, нет… — слабый протест сорвался с губ, но это был уже не отказ, а мольба о пощаде, которой не будет.
— Да, — ответил он, и в его голосе звучала победа. Он развернул ее к себе грубо, его губы обрушились на ее рот не поцелуем, а захватом. Диким, безжалостным, лишающим остатков воли. Его руки рвали одежду – пуговицы летели, ткань рвалась с тихим шипением. Она пыталась оттолкнуть его, но ее ладони уперлись в твердые мышцы груди, и это ощущение силы, абсолютной власти, парализовало. Страх и желание слились в один порочный коктейль.
Он поднял ее, как перышко, бросил на огромную кровать с балдахином. Его тело накрыло ее, тяжелое, неумолимое. Не было нежности. Не было обещаний. Была только ярость обладания, месть за ее попытку бегства, демонстрация власти. Он входил в нее резко, причиняя боль, которая тут же растворялась в волне вынужденного, глубокого наслаждения. Она кричала – то ли от боли, то ли от стыда, то ли от освобождения тела. Он заглушал ее крики своими губами, своими зубами, кусая плечо, шею, заставляя ее тело выгибаться навстречу. Это было падение в бездну. В потерю себя. В признание поражения перед силой его воли и слабостью своей плоти. Она ненавидела его. Ненавидела себя. И отдавалась волне, которая смывала все, кроме физического огня.
Очнулась она утром одна. Тело ныло, было покрыто новыми синяками – немыми свидетелями ночного насилия-соблазна. В душе – пустота, выжженная дотла. И горькое, невыносимое чувство стыда. Она сдалась. Ее тело сдалось. И теперь пути назад не было.
Возвращение домой было похоже на возвращение с войны. Побежденной. Антонио кинулся к ней, обнял, и его тепло было единственным островком спасения в океане отчаяния. Александр встретил ее в холле. Его взгляд был вопросительным, напряженным.
— Ну? — спросил он, когда сын убежал. — Как Стамбул? Уильямс сообщил, что все прошло… спокойно.
Уильямс сообщил. Изабель почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки. Она встретила взгляд Гейбла, стоявшего чуть поодаль, в своей безупречной униформе «начальника безопасности». В его серых глазах читалось холодное удовлетворение, едва прикрытая насмешка. Он знал. Знает. И теперь держит все нити.
— Спокойно, — прошептала она, отводя глаза от мужа. Голос звучал хрипло, чужим. — Все прошло… как ты и хотел.
Александр нахмурился, явно ожидая большего.
— А… насчет того, о чем мы говорили? — настаивал он, понизив голос, но Гейбл, несомненно, слышал. — Уильямс проверил все возможные каналы. Он говорит… что у тебя никого нет. Никаких следов. — В его голосе звучало не облегчение, а недоумение. Разочарование? Он хотел найти измену? Чтобы оправдать свою холодность? Свои поцелуи с другой в машине?
Этот абсурд, эта чудовищная несправедливость стали последней каплей. Изабель подняла голову. Взгляд ее, обычно скрывавший боль под маской льда, теперь горел. Горел стыдом за свое тело, предавшее ее ночью, горел ненавистью к Гейблу, наблюдающему за этим, горел отчаянием от лжи и ловушки, в которой она оказалась.
— Никого? — ее голос дрогнул, но набрал силу. — Поздравляю, Александр. Твой начальник безопасности оказался настолько хорош, что не нашел того, кого искал. — Она сделала шаг вперед, ее глаза впились в мужа. Вся боль, весь стыд, вся ярость шести лет вырвались наружу. — Но знаешь что? Это не имеет значения. Я хочу развода.
Слова повисли в воздухе, как гул после взрыва. Александр замер, его лицо стало каменным. Даже Гейбл за спиной слегка выпрямился, насторожившись, ухмылка сползла с его губ.