Однажды после такого ужина, когда Тони уже спал, а они мыли посуду на кухне молча, как ритуал, Александр вдруг тихо сказал, не глядя на нее:
— Я проверил периметр. И систему. Все чисто. Никаких следов. И… я усилил охрану. Незаметно.
Она замерла с тарелкой в руках. Он не называл причин. Не упоминал ее страхов. Просто… успокаивал. Давая понять, что он знает. Что он защищает. Пусть и ценой страшной тайны.
— Спасибо, — прошептала она, и это было первое слово, обращенное к нему лично за две недели, кроме необходимых «передай соль» или «Тони зовет».
Он кивнул, его плечи чуть расслабились. Словно лед тронулся.
Постепенно, день за днем, капля за каплей, страх перед ним – Александром – начал уступать место другому чувству. Не любви. Пока еще нет. Но пониманию. Они были в одной лодке. В одной лодке, плывущей по кровавой реке, и только от них двоих зависело, не утонет ли в ней их сын. Его осторожная забота, его молчаливая защита, его попытки создать островки нормальности для Тони – все это размягчало камень вины и страха в ее груди.
Однажды вечером, когда они сидели на террасе, наблюдая, как Тони пытается поймать светлячка, Александр осторожно положил руку поверх ее руки, лежавшей на подлокотнике кресла. Она вздрогнула, но не отдернула. Его пальцы были теплыми, шершавыми. Напряженными.
— Иззи… — его голос был тихим, хрипловатым от долгого молчания. — Я… Я не прошу прощения. За то, что сделал. Это… не прощается. Но я прошу… дай нам шанс. Дай ему шанс. — Он кивнул в сторону сына, чья фигурка мелькала в сумерках сада. — Научиться жить с этим. Вместе. Ради него.
Она не ответила сразу. Смотрела, как светлячок ускользнул от пальцев Тони, оставив в воздухе призрачный зеленый след. Жизнь. Хрупкая. Мимолетная. Как и их шанс на что-то, кроме вечного кошмара. Она чувствовала вес его руки на своей. Не тяжесть обвинения, а тяжесть ответственности. Общей.
Она медленно повернула ладонь вверх, позволив его пальцам сомкнуться вокруг ее руки. Не крепко. Нежно. Как в том итальянском танце.
— Александр… — его имя сорвалось с губ тихо, впервые за долгое время без ледяной стены. В нем звучала усталость, боль, но и… начало доверия. Хрупкого, как крыло светлячка. — Я… я не знаю, как. Но… попробуем. Ради Тони.
Он не сказал ничего. Просто сжал ее руку чуть сильнее, его большой палец провел легкую линию по ее костяшкам. В темноте она не видела его лица, но чувствовала, как напряжение в его руке немного ослабло. Они сидели так, молча, слушая счастливый смех сына, гоняющегося за неуловимым светом в наступающей тьме. Ледяной панцирь вокруг сердца Изабель не растаял. Но в нем появилась первая, тончайшая трещина. Путь назад был отрезан. Путь вперед – в тумане крови и лжи. Но теперь они шли по нему не порознь, а бок о бок, держась за руки – не в любви, но в отчаянной необходимости выжить. Ради того маленького огонька счастья, что резвился в саду.
Глава 15
Тишина после откровений Александра была хрупкой, купленной дорогой ценой взаимного молчания и осторожных шагов навстречу. Но она была. Они существовали в подвешенном состоянии: не счастливая семья, но и не враги. Сообщники по несчастью, связанные кровью Гейбла и страхом за Антонио. Александр старался. Изабель постепенно оттаивала. Лед страха перед ним таял, сменяясь тяжелой, но необходимой солидарностью. Его рука на ее руке на террасе в сумерках уже не заставляла вздрагивать, а вызывала лишь грустное понимание.
Но кошмар не отпускал. Он лишь сменил тактику.
Первое письмо пришло неделю спустя. Не по почте. Его нашли утром, просунутым под тяжелую дубовую входную дверь. Простой белый конверт, без марки, без обратного адреса. Изабель подняла его, почувствовав ледяное предчувствие, прежде чем разглядела грубо напечатанные на машинке слова:
«Дорогие Мартинесы. Знаем, ЧТО ты сделал, Александр. Знаем ГДЕ. Не думай, что сбежишь. Расплата близка. Семья должна быть вместе… даже под землей. Ждите гостей.»
Конверт выпал у нее из рук. Она стояла в холле, дрожа, глядя на зловещие строчки, валяющиеся на мраморном полу. Знают. Знают. Слово «ЧТО» было написано заглавными, жирным шрифтом, будто вбивая гвоздь в крышку гроба. «ГДЕ» – еще один гвоздь. Они знали не только о смерти, но и о месте. Или блефовали? Но ощущение было иным. Это была не полиция. Это был кто-то другой. Кто-то, кто знал слишком много.