Глава 20
Белые стены. Белые потолки. Белые простыни. Белый, стерильный, безжалостный свет. Больница. Тюрьма для больных и умирающих. Изабель Мартинес была узницей в палате номер 314.
Сознание возвращалось обрывками, как выброшенные на берег обломки кораблекрушения. Боль в боку – тупая, ноющая, под слоем лекарств. Холод капельницы в вене. Монотонный писк монитора, отсчитывающий удары ее израненного сердца. И запахи. Антисептик. Лекарства. Чужое, больничное.
Но хуже всего были не физические ощущения. Хуже были кошмары.
Они накатывали, едва она погружалась в забытье. Не сны – кинематографичные, кричащие ужасы. Вспышка дула в полумраке спальни. Жгучая боль. Кровь на пальцах. Дикое лицо Гейбла, искаженное яростью и безумием. Тело Катарины на полу, с черной точкой на лбу. И самое страшное – ощущение падения в бездну, когда машина Гейбла неслась в темноту, а потом – удар. Вселенский удар, сотрясающий кости. И тьма.
Она просыпалась с криком, зажатым в горле, в холодном поту, дрожащая, вцепившись в простыни. Сестра успокаивающим шепотом, укол успокоительного – и снова погружение в пучину, где ждали призраки.
Иногда сквозь туман лекарств и боли она видела их. Александра и Тони.
Он стоял у окна, его профиль резко вырисовывался на фоне дневного света. Левая рука была на перевязи, лицо бледное, с глубокими тенями под глазами, но взгляд… Взгляд был другим. Не тем ледяным, отстраненным взглядом чужого. В нем читалась усталость, горечь и… внимание. Беспокойство. Однажды она проснулась и увидела, как он сидит у ее кровати, его здоровая рука осторожно лежит поверх ее ладони. Тепло. Неловкое, неуверенное, но тепло. Она не отдернула руку. Он тоже не убрал свою. Молчание было тяжелым, но не враждебным.
Тони был солнышком в этом белом аду. Его темные глаза, огромные и испуганные при первых визитах, постепенно наполнялись детской надеждой.
— Мама, тебе больно? — шептал он, подходя осторожно, боясь задеть трубки.
— Немного, солнышко. Но уже меньше, — она заставляла себя улыбаться, гладя его шелковистые темные волосы. Его маленькая рука сжимала ее пальцы с такой силой, как будто боялся, что ее унесет ветром.
— Папа сказал, ты скоро выздоровеешь. Мы поедем домой? — в его голосе звучала мольба.
— Скоро, ангелочек. Скоро.
Он приносил ей свои рисунки – яркие, хаотичные каракули солнца, дома и трех фигурок, держащихся за руки. Каждый рисунок ей вешали на стену напротив кровати. Яркие пятна цвета в монохромном кошмаре. Антонио был ее якорем. Единственным доказательством, что за стенами больницы все еще существует жизнь. Нормальная жизнь.
Александр был немногословен. Он рассказывал сухие факты: следствие по делу Гейбла и Катарины завершено. Обыск в саду подтвердил худшее – инсценировка, которую Гейбл подстроил, чтобы свалить вину на Александра. Истина всплыла, грязная и кровавая, но она освобождала. Освобождала от тени убийства, но не от последствий. Дом… их проклятый, идеальный снаружи и пустой внутри дом… стал местом кошмара. Его нельзя было забыть.
Ранение Александра оказалось неглубоким. Пуля прошла навылет, не задев кость. Он быстро пошел на поправку, но тень в его глазах оставалась. Тень вины. Потери. Или просто усталости от шестилетней лжи...
Спустя неделю, когда боль утихла до терпимой, а врачи убедились, что угрозы внутреннего кровотечения нет, Изабель выписали. Процесс был бюрократичным и утомительным. Александр помогал ей одеться – ее руки все еще дрожали, движения были скованными. Тони прыгал вокруг, счастливый, что наконец-то забирает маму.
Машина Александра медленно вырулила из больничного паркинга. Солнце слепило после больничной белизны. Изабель прикрыла глаза, вдыхая воздух свободы, пахнущий бензином и городской пылью, а не антисептиком.
Они ехали не домой. Александр свернул в сторону набережной, остановился у тихого сквера с видом на море. Тони, утомленный переживаниями, задремал на заднем сиденье.
Тишина в машине была неловкой, но не тяжелой. Александр не заводил двигатель. Он смотрел на волны, разбивающиеся о камни, его пальцы нервно барабанили по рулю.
— Изабель, — его голос прозвучал непривычно тихо, без привычной стальной нотки. — Этот дом… Он проклят. Каждый камень в нем пропитан ложью. Сначала Мариссы… потом нашей… потом кровью. — Он повернулся к ней. В его карих глазах, обычно таких нечитаемых, теперь была открытая уязвимость и решимость. — Я не могу там жить. Не могу заставлять жить там тебя. И Тони.