Когда последние гости уехали, и в доме воцарилась напряженная тишина, Изабель почувствовала, как последняя ниточка ее самообладания лопнула. Она не пошла проверить спящего Антонио. Она пошла прямо в кабинет мужа, где он с видом полного удовлетворения наливал себе коньяк.
— Кто она? — Голос Изабель прозвучал неестественно тихо, но в нем дрожала сталь.
Александр медленно обернулся, поднял бокал, сделал глоток. Его взгляд скользнул по ней, оценивающе, без тени смущения.
— Прости? О ком ты?
— Не притворяйся, Александр! — Она сделала шаг вперед, ее карие глаза горели в полумраке кабинета. — Твоя помощница. София. Тот голос в телефоне… в твоем телефоне, когда ты был в душе. Кто она тебе? Или, вернее, что?
Он поставил бокал, вздохнул с преувеличенным утомлением.
— Изабель, не начинай. Мы уже обсуждали границы наших отношений. Ты — мать моего сына. Ты — лицо нашей семьи. Этого достаточно.
— Достаточно? — Она засмеялась, коротко и истерично. — Достаточно для тебя, чтобы спать на стороне? Пока я сижу здесь, в этой золотой клетке, изображая счастливую жену? Ты даже пальцем не пошевелил, чтобы… — голос ее сорвался. — А с ней? С ней ты можешь? Она заменяет тебе Мариссу? Или просто тело, которое тебе не противно?
Александр нахмурился, в его глазах мелькнуло раздражение, а затем… ледяное презрение.
— Ты хочешь правды? — Он сделал шаг к ней. — Да. Я сплю с Софией. Она не пытается быть кем-то другим. Она не напоминает мне каждую секунду о том, что потеряно навсегда. С ней легко. Она не требует того, чего я не могу дать. В отличие от тебя.
Слова ударили, как нож в самое сердце. Все ее надежды, весь ее долгий путь попыток, вся боль шести лет одиночества – все это было растоптано в одной фразе. "Она не напоминает... С ней легко". Изабель задрожала всем телом. Глаза застилала кровавая пелена.
— Животное! — вырвалось у нее хриплым шепотом. — Ты… ты использовал меня! Шесть лет! Шесть лет я была твоей… твоей ширмой! Твоей нянькой! Твоей куклой для показа! А сам… сам…
Ярость, дикая, неконтролируемая, захлестнула ее с головой. Она больше не думала. Она действовала. Ее рука рванулась к тяжелой хрустальной пепельнице на столе. Со звоном, оглушительным в тишине, она врезалась в зеркало над камином. Зеркало треснуло паутиной, отражая ее искаженное яростью лицо и его холодную фигуру в десятке осколков.
— Изабель! Остановись! — крикнул Александр, но было поздно.
Она схватила дорогую вазу, подарок кого-то из гостей, и швырнула ее об стену. Фарфор разлетелся на тысячи осколков. Потом пошли книги со стеллажа, статуэтки, фотографии в рамках – все, что попадалось под руку. Она крушила все вокруг с немой яростью, рыча, задыхаясь от слез и гнева. Каждый удар, каждый звон бьющегося стекла и хруст ломающегося дерева был криком ее измученной души.
— Ты никогда не видел меня! Никогда! Я была для тебя пустым местом! Тенью сестры! Ты отнял у меня шесть лет жизни! Шесть лет я пыталась… пыталась… — Она захлебнулась рыданием, снова схватив со стола тяжелую пресс-папье. — Я ненавижу тебя! НЕНАВИЖУ!
Она занесла руку, чтобы швырнуть его в портрет Мариссы, висевший напротив.
— Мама? Папа?
Тихий, испуганный голосок заставил ее замереть на месте. Она медленно обернулась. В дверях кабинета, в пижамке, с огромными, полными ужаса и слез карими глазами, стоял Антонио. Его маленькое личико было бледным, губы дрожали.
— Мама… что ты делаешь? — прошептал он. — Почему ты кричишь? Почему… — Его взгляд перевелся на отца, стоявшего как изваяние среди разрухи. — Папа… ты… не любишь маму? Правда?
Вопрос ребенка, такой простой и такой страшный, повис в воздухе. Александр открыл рот, но ничего не сказал. Его лицо стало каменным.
Изабель посмотрела на сына. На его дрожащие плечики, на слезы, катившиеся по щекам. Посмотрела на Александра, на его молчание, которое было хуже любого признания. В этом молчании был ответ. Да. Он не любил ее. Никогда не любил. И никогда не полюбит.
Всю ярость, всю боль сменило ледяное, всепоглощающее отчаяние. Она бросила пресс-папье на ковер. Больше не было сил. Не было смысла.