— Дааа, я плакала… да. Из-за него. Он прицепился ко мне в парке, я всё это время прятала его, поэтому и такое количество еды, понимаешь, я ведь знаю, что вы не любите собак, и я так же спросила в приюте для животных, но они не могут никого больше принять, потому что люди снова избавились на Рождество от стольких многих бедных собак… — Я заставила свой голос дрожать, только чуть-чуть, чтобы это прозвучало правдоподобно. — И он, наверное, такой же рождественский подарок, который никто больше не хотел. Его нельзя никуда отдавать. Ему нужен дом.
— Но, Люси, так не пойдёт! — воскликнул папа. Могвай только невозмутимо смотрел то на одного, то на другого. Мог ли он вообще вставать и ходить?
— Почему нет? — Ой-ой, это не могло быть правдой. Я боролась за то, чтобы можно было оставить эту ужасную собаку. Но я обещала это Леандеру. А обещания я всегда выполняла.
— Собаки и — э-э… Собаки и гробовщики, это не сочетается, Люси. Они чуют… хм. Они чувствуют трупы и непрерывно лают.
— Он не лает, — сказала я уверенно. — Даже чуть-чуть. Вы слышали, чтобы он в последние дни когда-нибудь лаял?
— О Боже, Люси, дитя…, - заикалась мама от счастья и прижала руку ко лбу. — Теперь я знаю, наконец, с кем ты всё время разговаривала. А я уже боялась…
— Что я того, не так ли?
— Ну да. — Мама покраснела и избегала моего взгляда. — Я обдумывала назначить встречу у детского психолога.
— Что ты делала? — папа посмотрел на неё ошеломлённо.
— Теперь это уже не имеет значения, — снова заговорила я. — Собака в любом случае должна остаться. У него уже даже есть имя! Его зовут Могвай.
— Ху — руф, — залаял Могвай мягко. Нет, это не было лаем. Это было больше похоже на разговор. И это прозвучало требовательно. Скорее всего, он был голодным.
— Могвай… — Глаза папы стали стеклянными и он встал на колени, чтобы протянуть Могваю свою руку. Могвай отвернулся, как будто от папы воняло.
Мне пришлось ещё какое-то время лгать и придумывать, пока я не убедила моих родителей в том, что собака должна остаться. И мне удалось этого только потому, что я сказала, что в последнее время чувствую себя такой одинокой и что мне нужен кто-то, кого я могу обнимать. Это чуть не разбило маме сердце, и она пообещала мне, выбрать для Могвая особенно красивый ошейник. И, конечно же, ему не помешает посетить собачьего парикмахера. Ещё в тот же день мы с Могваем поехали к ветеринару, чтобы проверить его.
— Знаете, моей дочери нужен кто-то, с кем можно будет поласкаться? — сказала мама доверчиво и подмигнула ему.
— О, это будет трудно сделать, — ответил врач весело. — Это смесь пуделя и довольно много Ши-тцу.
— Ши-тцу? — повторили мы хором.
— Да Ши-тцу. Тибетская королевская собачка. Могут жить очень долго и себе на уме. Эти животные не для того, чтобы ласкаться с ними. У них очень сильный характер.
— Это не страшно! — воскликнула я и обняла Могвая, который тут же напрягся. — Если он будет только со мной, то я буду счастлива.
Мама сморгнула с ресниц пару слёз, а папа с наигранным отчаянием посмотрел на потолок.
Дни, когда мне приходилось столько врать были всегда тяжёлыми. А я и так была уставшей ещё с ночи. Леандер значит ушёл, и я не хотела думать, что теперь с ним случиться. Я отодвигала эти мысли подальше. Я просто не могла об этом думать. Но я снова была не одна. У меня была собака, хотя я никогда ни одной не хотела. Маленькая, своенравная шавка, которая до сих пор ни разу не помахала своим пушистым хвостом и отворачивала голову, когда кто-то хотел быть с ней милым. Но она была моей собакой. Моим подарком от Леандера.
— Ты мне тоже не нравишься, — прошептала я ему, когда он возле меня свернулся в клубок в своей совершенно новой корзинке и уныло закряхтел — как раз там, где всегда спал Леандер. Леандера я не могла терпеть, и так же мало желала его появления, как и появление собаки.
Но всё-таки мне не хватало его. Во всяком случай совсем немножко. Совсем-совсем немножко.
Глава 10
Разочарование
На следующее утро я уже после завтрака поняла, что у меня вдруг стало ужасно много времени — не смотря на собаку. Могвай не разбудил меня лаем с утра пораньше, как я боялась. Если Могвай что-то от меня хотел, он не лаял. Он скулил, и в этом у него была большая выносливость. Это было тихое, мягкое повизгивание, которое после нескольких минут кончалось глухим рычанием. Рычание звучало непокорно и жалко одновременно, и оно доводило меня до белого каления. К счастью у него не было желания бегать, или приносить палку, или часами бродить по улицам. Он бежал, опустив нос к земле передо мной или за мной, но никогда не рядом со мной.