Колетта приблизилась к дивану, на котором сидел Мишель, и очень нежно наклонившись, положила руку на плечо своего брата.
— Ты можешь успокоиться, мой бедный братец, — сказала она, — доктор повторил буквально то же Роберту, что он сказал нам. Это чудо, но у нее нет ничего опасного. Маленькая рана на лбу незначительна, и два или три дня отдыха справятся с потрясением нервов. Бедная малютка! Какой ужасный страх она испытала! А мы то!.. — прибавила г-жа Фовель, облегченно вздохнув.
Увидя Сюзанну, бледную, шатающуюся и как бы безучастную ко всему, что происходило вокруг нее, с пораненным лбом, когда рана, плохо умытая, казалась большей и более страшной, затем Мишеля, совершенно бледного, с трудом произносившего короткие, отрывистые слова, Колетта испытала одно из самых ужасных волнений в своей жизни.
Визит доктора ее подбодрил, но, казалось, что Мишель не разделял спокойную уверенность своей сестры; в то время, как она говорила, он слушал ее с усилием, с опущенной головой, совершенно подавленный.
— Роберт уверен, что доктор ничего не скрывает? — спросил он однако упавшим голосом.
— Совершенно уверен.
Он начал опять тем же голосом и как бы в забытьи:
— Мне кажется, очень густая, высокая трава немного ослабила толчок… Я видел, она ранила лоб о сухую ветку…
Г-жа Фовель продолжала говорить тихо, повторяя слова и фразы, который могли ободрить Мишеля, окончательно успокоить его томящуюся душу. С тех пор как Сюзи приняла ванну, она чувствовала себя более спокойной и бодрой. У нее болела немного голова, но у нее не было лихорадки и вообще никакого недомогания, могущего служить дурным предзнаменованием. Она только что заснула. Мишель поднялся.
— Я ухожу, — сказал он.
— Но ты здесь обедаешь? — воскликнула удивленная м-м Фовель.
— Нет, я предпочитаю вернуться домой.
— Послушай, это будет безумие, — настаивала Колетта; — останься, ты вечером получишь новые сведения, может быть сможешь увидать Сюзи.
— О! я вернусь после обеда.
— Но, мой бедный друг, ты устал, ты измучен!
Тремор сделал жесть чрезмерной усталости:
— Умоляю тебя, Колетта, — пробормотал он, — мне необходимо вернуться.
Он не мог никогда отдать себе отчета, как он очутился в своем рабочем кабинете в башне Сен-Сильвера. С точностью автомата следовал он по знакомой дороге, не чувствуя, что идет, не видя, не слыша ничего. Одна и та же мысль, завладевшая его мозгом, как отвратительные щупальца спрута, впивающиеся в тело измученного пловца, терзала его, лишала сознания окружающего, уничтожая в нем всякую мыслительную силу.
„Если бы она убилась или даже тяжко была ранена, если бы, когда я ее поднял на руки, наполовину обезумевший, я не почувствовал бы более биения ее сердца, или, если бы я ее увидел расшибленной, ужасно изувеченной“…
Один момент, несколько секунд! Она была такая розовая, свежая, полная здоровья, она говорила, смеялась радостная, и вся эта свежесть, эта молодость остались бы одним воспоминанием. Эта жестокая вещь могла бы совершиться! Дорогие, большие глаза, только что такие светлые, закрылись бы навсегда угасшие, ясный голосок, вибрирующее эхо которого отзывалось еще в ушах Мишеля, смолк бы навсегда… Да, в одно короткое мгновение все было бы кончено! Кончена радость видеть и слышать это восхитительное создание, в котором так много, неисчерпаемый источник жизни.
Вдруг страстная надежда сделать ее своей, унести ее далеко, отвоевать ее у других и у нее самой, стать наконец силой любви властелином ее сердца, любимым — это стало бы пустой мечтой, исчезнувшей химерой… Под впечатлением этой открывшейся ему на миг пустоты, на краю бездны, от которой он не в силах был оторваться, Мишель прекрасно чувствовал, что вот уже с месяц эта надежда была его жизнью, всей его жизнью, единственным смыслом его существования. И что бы он ни делал, о чем бы ни думал, он видел Сюзанну мертвой, переживая, как в воспоминании, ужасные события, которые могли произойти, и тогда два слова постоянно к нему возвращались, подобно машинальному припеву, и он повторял их бессознательно, мысленно или устами: „моя дорогая, моя дорогая“…
Он сел, опершись локтями на стол, сжимая обеими руками виски. Нечто в роде рыданий без слез потрясало его широкие, ослабшия плечи. И однако, мало-помалу, вопреки овладевшему им кошмару, беспокойству, не покидавшему его, несмотря на успокоительные слова доктора, необыкновенная радость заполнила его сердце, поглощала все его существо… потому что теперь он более не сомневался, он знал прекрасно, что он ее любил, маленькую невесту „1-го апреля“, данную ему случаем, любил ее страстно.