Харальд шевельнул бровями и шагнул вперед. Коленка Рагнхильд уперлась ему в голень — та, задохнувшись, тут же раздвинула бедра. Прогнулась, запрокидываясь всем телом, поднимая к нему лицо. В небесно-голубых глазах плескался ужас.
Рука, прикрывавшая грудь, дрогнула и опустилась.
Даже страх не мешает Белой Лани понимать, что любую угрозу лучше встречать раздвинутыми ногами, с насмешкой подумал вдруг Харальд.
И с облегчением ощутил, как его собственное дыхание становится ровней. Нет, тяжесть ниже пояса не схлынула — но теперь это было просто неудобство.
А не тягучий, волнами накатывающий зов.
— Я просила Торвальда и Снугги заглянуть в Мейдехольм, если ты их выгонишь, — торопливо проговорила Рагнхильд. — Больше ничего, клянусь. Они не стали бы рисковать ради меня чем-то серьезным. Кто я теперь? Дочь конунга, погибшего позорной смертью, сама побывавшая под врагом…
Может, и так, подумал Харальд. Но было еще кое-что.
Родня в Мейдехольме. Почему Рагнхильд сразу не рассказала о ней? Могла бы соврать, что именно они дали лодку. Но нет, она предпочла признаться, что легла под еще одного мужика…
Слишком много мужиков для дочери конунга — и слишком мало для берсерка, который когда-то сам себя объявил ярлом.
Олвдансдоттир, видимо, сообразила, что слишком долго предлагать себя не следует. И снова прикрылась руками.
— О чем же ты договорилась со своей родней в Мейдехольме, Рагнхильд Белая Лань? — с обманчивой мягкостью спросил вдруг Харальд.
А в ответ поймал ее загнанный взгляд. Значит, угадал, подумал удовлетворенно. Пригнулся еще ниже, немного опустил веки, глядя на нее змеиным неподвижным взглядом.
— Они… они обещали, что пошлют знакомого человека во Фрогсгард. Чтобы он выкупил мою мать, когда Гудрем выставит ее на торги.
— Это не вся правда, Рагнхильд, — еще мягче сказал Харальд. — Боюсь, это вообще не правда.
И наконец протянул к ней руку.
Коснулся покатого, гладкого — шелком, белым лепестком трепетавшего под пальцами — плеча. Сжал, растягивая губы в намеке на улыбку, но не открывая их.
Нажал он несильно, и округлых концов костей на этот раз не нащупывал. Тем не менее она должна была ощутить боль.
Но Рагнхильд крик сдержала.
Кровь конунгов, молча признал Харальд.
— Я буду продолжать, — шипящим шепотом выдохнул он. — Пока не увижу, как твои кости торчат из твоего же плеча…
— Я скажу, — выкрикнула Рагнхильд. — Но прошу… они не виноваты… они всего лишь обещали прислать гонца, если тебя во Фрогсгарде убьют. Я, как вдова, забрала бы драккар, твои богатства… и пообещала твоему хирду щедро заплатить. Мы уплыли бы на Гротвейские острова, к брату моего отца, ярлу Скули Желтоглазому. Прежде, чем явится Гудрем.
— И опять не вся правда, — задумчиво заметил Харальд. — Рагнхильд, ты играешь со мной? Знаешь, чем кончаются игры с такими, как я? Моя мать могла бы тебе рассказать, останься она в живых. Ее выдали замуж за берсерка.
И тут Рагнхильд Белая Лань зарыдала.
— Ярл Харальд, прошу, будь милостив. Они всего лишь хотели уплыть вместе со мной, если бы ты погиб. Они тоже боялись Гудрема…
— А выживи я, помогли бы избавиться от уже ненужного берсерка, — рассеянно протянул Харальд.
Ответ Рагнхильд на последние слова его не интересовал. Даже не будь у нее таких мыслей сейчас — они непременно появились бы потом.
У Белой Лани следовало спросить о другом. И сейчас она была как раз в нужной степени запуганности, чтобы ничего не скрывать. И ничего не стыдиться.
— Я спрошу еще кое-что, Рагнхильд. Но помни — отвечать только правду.
Жар из парной уже выдуло — от раскрытой двери к дымовому отверстию тянуло сквозняком. Харальд отступил в сторону, чтобы свет из малой дыры в потолке упал на лицо Рагнхильд. Приказал:
— Смотри на меня и говори все, как есть. Когда Гудрем заваливал тебя на спину и брал, ты видела его руки? Какого цвета была на них кожа? Ногти?
В разного рода преданиях и легендах говорилось, что у драугаров кожа и ногти меняют цвет, размышлял он. Или белеют, или чернеют. Конечно, сказания могли и врать…
— В первый раз у него на руках была кровь моих братьев, — с ненавистью выдохнула вдруг Рагнхильд. — Кожа у него была красной от крови, и ногти… даже на пиру он сидел с окровавленными руками.
Она оскалилась — почти как сам Харальд перед этим. Даже перестала всхлипывать. И почему-то задрожала.
Может, даже от проснувшейся ярости, подумал Харальд. Все-таки в ней текла кровь конунгов.