— Хорошо, — проворчал он. — Было ли его тело слишком тяжелым? Холодным? Вода с него текла?
Рагнхильд мгновенье смотрела на него непонимающе.
Значит, нет, подумал Харальд. Всех тех врак, которые скальды приписывают драугарам, за Гудремом не водилось.
Вот только это ничего не значит. Про его отца тоже всякое болтали — а на деле он был немного другим.
— Мне нужно знать все, что связывает Гудрема и Ермунгарда, — проворчал Харальд. — Ну?
Белая Лань несколько мгновений смотрела на него, сузив глаза. Потом крикнула с надрывом:
— Мой отец. Мой отец, которого он принес в жертву твоему отцу. Это их связывает. Разодранное тело конунга Ольвдана, водившего в битву одиннадцать драккаров. И знай я хоть что-то о связи Гудрема и Ермунгарда, я кричала бы это всему миру… чтобы все знали. Может, хоть тогда кто-нибудь убил бы Секиру.
— А его слова на пиру? — напомнил Харальд.
— Все, что я слышала, я тебе уже сказала, — выпалила Рагнхильд. — Одно я знаю точно — Гудрем тебя боится. И там, на пиру, когда он говорил о тебе, в голосе его был страх.
Если так, то Гудрем точно не выйдет на хольмганг, молча подумал Харальд.
Бабы. Наслушаются сказок скальдов и думают, что в жизни все происходит так же, как в них…
Он встал и вышел.
Викинг, посланный им в Мейдехольм, вернулся только после обеда. Среди новостей, принесенных им, было известие и о Рагнхильд. Ту видели в поселении.
И двое богатых викингов собрались отправиться во Фрогсгард, чтобы выкупить тех жен погибшего Ольвдана, родственники которых могли заплатить за них достойный выкуп.
А еще викинг сказал, что люди в округе беспокоятся. Но есть и такие, кто говорит, что под властью Гудрема всем будет житься спокойнее.
Человек, посланный во Фрогсгард, так и не вернулся. То ли сам задержался, то ли его задержали…
И второй допрос Торвальда и Снугги не дал ничего нового. Слишком калечить воинов Харальд не хотел — все-таки в том, что они хотели помочь дочери своего конунга, которому когда-то принесли клятву, не было ничего плохого.
Покончив с допросами, он до самого вечера мотался от устья фьорда к воротам поместья. Высматривал. Прислушивался к себе самому…
Но так и не решил, что делать.
Рагнхильд не высовывала носа из отведенных ей покоев. Торвальда и Снугги Харальд пока оставил связанными, приказав запереть в одной из кладовых…
ГЛАВА 3
Решение
А вечером, зайдя в свою опочивальню, Харальд увидел Добаву, сидящую в изножье кровати — и что-то шившую. Ему сразу вспомнился разорванный рукав ее платья.
Про Крэсив я забыл, подумал он. Да и в Хель ее. Будет еще день, будет и время.
Старуха испуганно метнулась мимо него к двери — и Харальд не стал ее останавливать. Воспоминание о тяжком приливе крови ниже пояса, проснувшемся, когда он увидел снежную красоту голого тела Рагнхильд, было еще живо в памяти.
Харальд пропустил старуху и захлопнул дверь.
Добава, вскинув голову, смущенно улыбнулась. Словно сама застыдилась этой улыбки — и своей радости.
Зато Харальду вдруг стало спокойно. На стене напротив поблескивало его оружие, на кровати ждала женщина, тоже его…
Чего еще желать тому, кто в детстве засыпал рядом с коровами? И просыпался, когда кишки сводило от голода?
Мысль мелькнула и погасла. Харальд, поморщившись, тряхнул головой. Он не любил вспоминать то время. Для него жизнь по-настоящему началась только в четырнадцать лет, когда он отправился в свой первый поход.
Но не на драккаре деда Турле или сына его, дяди по матери Огера — а на корабле ярла Рюльви Длинноногого, заглянувшего в их поместье перед тем, как поплыть к английским берегам…
И все, что было до этого, Харальд вспоминать не любил.
Он размашисто дошагал до кровати, присел на корточки перед Добавой. Обхватил руками ее коленки, прямо поверх платья из грубой шерсти. Посмотрел в глаза, сиявшие темно-синим блеском морских глубин.
Девчонка засмущалась еще сильней. Улыбка с лица почему-то сошла, она глянула на него уже осторожно — и развернула, вскидывая повыше, то, что шила.
Рубаха. Судя по вороту и недлинному подолу, мужская.
Но шелковая, с вышитой птицей на плече. Харальд разглядел два почти готовых крыла, длинную шею, закрученную завитком.
Лебедь, подумал он. Птица, которой не место на рубахе воина, слишком слабая… но верная.
Все-таки слишком много народу в последнее время стало заботиться о его тряпках, мелькнула у него мысль. Вон даже славянская рабыня — и та…
Шелковая рубаха. Он что, баба?
Но Добава смотрела с такой надеждой, что он вздохнул, смиряясь. Покопался в памяти, пробурчал, отыскав одно из славянских слов, которые знал: