— Зверь, — вытолкнули губы раненого. — Берсерк, который не совсем берсерк…
Харальд кивнул.
— Значит, узнал. Я тут подумал — вот уже и Гудрем приносит жертвы моему отцу. А я, его сын, так ни разу и не почтил своего родителя. Нехорошо.
Викинг молчал, глядя на него с ужасом.
Пытать бы его, подумал Харальд. Но времени нет, вот-вот могла появиться вторая лодка.
Он кивнул Бъерну и Ларсу, стоявшим у мачты, указал тычком руки на оглушенного. Те сразу же ухватились за воина, валявшегося со спутанными руками. С азартом перевесили его через борт, макнули головой в воду, придерживая за пояс. Вытащили, похлестали по щекам…
Человек Гудрема замычал, приходя в себя.
— Заткните ему пока рот, чтоб не орал, — приказал Харальд. И снова посмотрел на раненого. — Умереть можно по-разному. Не думаю, что те, кто достается Ермунгарду, смогут войти в Вальгаллу. Жертвенное мясо, сам знаешь… боги его не любят. Если скажешь то, что я хочу знать, оставлю в живых. Даже в море не выкину. Только рот заткну. Кто знает, может, и выживешь. Не скажешь — принесу в жертву моему отцу. Здесь и сейчас. Ну?
Раненый молчал, глядя с ненавистью и коротко выдыхая. В угасавшем свете поблескивали белки глаз.
— Как знаешь, — Харальд встал, перехватывая кинжал по-другому — чтобы пользоваться уже не режущей кромкой, а острием.
И, задрав тому голову, опытной рукой ткнул два раза по бокам кадыка, пропуская лезвие под челюсть. Подрезая голосовые связки — чтобы не было лишнего крика.
Хотя лодку уже успело отнести в сторону открытого моря, да и оба раненых все равно не могли заорать достаточно громко, чтобы их услышали.
Но лишняя предосторожность не помешает. При виде топора над головой у многих прибавляется сил.
Он рванул забившегося человека вверх, перекидывая через борт лодки. Наступил ногой на низ живота, чтобы тот не смог выскользнуть из-под удара. Протянул правую руку назад.
Кто-то — кажется, Кетиль — вложил в нее рукоять секиры.
Голову Харальд снес привычным ударом. Пинком отправил тело за борт, сказал негромко:
— Ермунгард. Принимай жертву, это — тебе.
И сам тут же подумал, что было в этом что-то наигранное, как в сказаниях скальдов. И глубоко неправильное. Если вспомнить, как сам он разделывал своих баб — а еще то, как конунг Гудрем разорвал надвое тело конунуга Ольвдана…
То и выходит, что змеиная сущность Ермунгарда требует не чистого, без мук, убийства — а разодранных тел и воплей.
Но времени размышлять не было. Харальд двинулся к следующему раненому.
— Ты берсерк Харальд? — вдруг выдохнул тот.
— Сомневаешься? — отозвался Харальд.
— Нет… — раненый неглубоко вздохнул, скривился. — Если ты — сын Ермунгарда… тогда кто его знает… отпустишь?
— Да, — пообещал Харальд. — И даже прикажу позаботиться, как о своем.
— Спрашивай…
— Гудрем во Фрогсгарде?
Викинг медленно, с усилием кивнул.
— Сколько драккаров ушло с ним?
— Пять…
Значит, три осталось, подумал Харальд.
— Сколько сейчас народу в Йорингарде? Имею в виду, воинов?
— Три сотни… и еще пять-шесть десятков набрали в деревнях по соседству…
Примерно на столько я и рассчитывал, подумал Харальд. Выдохнул, пригибаясь к раненому:
— Сколько лодок охраняет фьорд?
— Две.
Значит, где-то у устья залива болтается еще одна лодка. Но к месту дозора на скалах вот-вот явятся те, кто должен был сменить убитых. Возможно, они уже пришли — просто не могут разжечь дрова, влажные от крови…
Как только на скалах загорится костер, вторая лодка рванется к крепости. Он мог на нее наткнуться, идя к крепости, это следует помнить.
— Сколько драккаров Ольвдана вам досталось?
— Десять. Один сгорел…
Получается, вдоль берега сейчас должны стоять тринадцать драккаров, подумал Харальд. Учтем…
— И кто в крепости командует теперь, когда Гудрем во Фрогсгарде? Ярл Хрорик?
Раненый кивнул.
О Хрорике Харальд слышал. Прозвище Черный он получил, как и положено, за то, что быстро впадал в ярость. Не берсерк, конечно, но…
Но из себя выходил быстро. Именно такой ярл в крепости ему и был нужен — вспыльчивый, быстро теряющий голову. А думающий уже потом.
Ермунгард, подумал Харальд, бросая взгляд в море, начинавшее слегка светиться в сгущавшейся тьме. Мог бы и помочь хоть раз сыну. А то всей радости, что дурная слава — да бешенство в крови, заставляющее истязать баб…
Он тряхнул головой, бросил:
— Когда вам велели возвращаться назад?