Чтобы все понимали — вот его избранница. Он с ней щедр, и он ей открыто благоволит.
А девчонка пусть ходит в платье простой рабыни. Никакого золота — во всяком случае, пока он не покончит с Гудремом. К тому же она сама отказалась и от шелков, и от украшений…
И все это он теперь использует, чтобы отвлечь от нее внимание.
Конечно, болтать будут все равно, особенно рабыни. Возможно, даже те, кого он приставил к Добаве. Если, конечно, осмелятся. Но слова рабынь — одно, а блеск золота на плечах и высокой, налитой груди Кресив — совсем другое.
Главное, чтобы темноволосая выходила во двор в середине дня. Так, чтобы все ее видели. А Добава — или утром, или вечером. Но всегда в разное время.
Харальд довольно шевельнул бровями. По губам скользнула тень улыбки.
Маленя, со страхом смотревшая на подходившего ярла, задышала ровней. Вроде бы не сердится, даже чем-то доволен.
— Ты, — негромко бросил ей ярл Харальд, — иди за мной.
Он зашагал к главному дому, старуха заковыляла следом.
Дорожка, ведущая к воротам крепости, сейчас была пуста. Все, кто высыпал на берег встречать пришедший драккар, уже разошлись — или отсыпаться перед стражей, или поглазеть на Рагнхильд, идущую к женскому дому.
Так что Харальд, не боясь, что его услышат чужие уши, бросил через плечо:
— Знаешь, почему я тебя не убил, несмотря на твою болтливость? И почему велел привезти сюда?
Бабка Маленя, припомнив, что проговорилась Забаве о привычке ярла убивать своих баб, оступилась на камне. Сказала, заикаясь от страха:
— Не… не знаю, ярл.
Харальд остановился, развернулся, окинув взглядом фьорд. Тот лежал между скал широко раскинутым куском серо-голубого шелка. По небу бежали частые облака — быстро, торопливо.
Погода меняется, подумал он. К вечеру на море будет шторм. Возможно, Кейлев не сможет завтра уйти в Хааленсваге.
Старуха замерла на полушаге, согнувшись в поклоне.
Может, запретить ей учить Добаву языку, мелькнула у Харальда мысль. Чем меньше девчонка знает — тем меньше морщится. И тем меньше проявляет непослушание.
С другой стороны, может, если она начнет его понимать, ему удастся хоть что-то ей втолковать? Там, в Хааленсваге, когда он пригрозил, она вроде бы поняла. И даже на какое-то время присмирела.
А потом смотрела на него с жалостью… Харальд едва успел подавить вылезшую на лицо улыбку. Совершенно ненужную сейчас. Сказал строго:
— Ты мне нужна, чтобы девчонка уяснила — она должна меня слушаться. Постарайся втолковать ей это. Говори Добаве об этом с утра до вечера… и еще кое-что. Если она начнет спрашивать тебя о том, что случилось здесь в крепости, когда я ее захватил — ты ничего не знаешь. Был бой, но ты его не видела. Тебя привезли только сегодня, и ты ничего не слышала. А теперь пошли. Переведешь ей то, что я хочу сказать.
Он развернулся, зашагал к главному дому. Влетел в свою новую опочивальню, бросил рабыням, сидевшим по сундукам, как куры на насесте:
— Вон.
И за плечо втащил внутрь старуху. Задвинул засов.
Потом посмотрел на Добаву, сидевшую на кровати и мрачно глядевшую на него. В руках какие-то нитки — плетет что-то? Сама нашла себе занятие, это хорошо.
Все эти три дня, после того, как он поселил Добаву в своей новой опочивальне, Харальд с ней не спал. И не только потому, что хотел показать свое недовольство, но и потому, что в крепости осталось слишком мало народу.
А главное — не было Кейлева. Убби служил у него недавно, и Харальд, хоть и доверял бывшему ветерану Хрорика, но полагаться на него полностью пока остерегался.
Так что половину ночи он мотался по стенам, вставая перед рассветом. Спал урывками на драккаре — в покоях, за толстыми бревнами, тревогу можно и не расслышать. А над водой звук летит далеко.
К Добаве он забегал вечером, чтобы проведать — и выгнать рабынь на ночь. Еще чтобы проверить стражу, поставленную им у дверей опочивальни. В обед заходил взглянуть, как она…
И все.
Похоже, Добава так ничего и не уяснила — потому что смотрела на него так же хмуро, как смотрела все эти три дня.
— Переводи, — приказал Харальд, не глядя на старуху. — Скажи, Добава — в ваших краях мужа и господина встречают так же? Недовольным лицом и злым взглядом?
Он встал у изножья кровати, сгрузил на пол секиру, с которой в эти дни не расставался. Глянул сурово…
И получил в ответ почти такой же суровый взгляд.
— Она говорит, ты ей не муж, — всхлипнув, просипела старуха. — А только господин.