— Вы хотите, чтобы я была молчаливой, как дебютантка в светском обществе?
— Сомневаюсь, что даже в ту пору вы держали рот на замке, — сардонически заметил он.
— Мне бы хотелось, чтобы вы знали, что я вела себя вполне прилично. Я не издавала ни звука, пока со мной не заговаривали, не делала ничего предосудительного, была вполне благовоспитанной.
— И никому не задавали вопросов? Ни о чем?
Воцарилась тишина, во время которой Тесса взвешивала преимущества правды против лжи. Его смех был добродушным, но она тем не менее почувствовала досаду.
— Как вам сказать? Поскольку список приемлемых тем для разговора был весьма ограничен, я говорила в основном о погоде.
— И о чем же вы спрашивали? Как образуются облака? Что вызывает дождь? Как можно предугадать, что будет погожий день?
Тесса улыбнулась ему.
— Очень приличные вопросы, Джеред. Вы когда-нибудь видели снежинку вблизи? Вы никогда не задавались вопросом, почему кажется теплее, когда идет снег, чем если его нет вообще? — Она вскинула голову, глядя в непроницаемое небо. — А можно утонуть в дожде?
Он притянул ее ближе, прижав ее щеку к своей груди.
— Я сдаюсь, Тесса. Не знаю ответа ни на один из ваших вопросов.
Тепло вытеснило холод. Она не сказала больше ничего, только крепче прижалась к нему, жалея, что не может задать ему один вопрос, который никогда не осмеливалась произнести, но который всегда присутствовал в ее сердце: «Кто ты на самом деле?»
Глава 8
На полпути к дому их спутники исчезли, ускользнув в кишащие толпой улицы, ведущие к площади. Джеред привел обеих лошадей к заднему входу в особняк, где спешился и протянул руки к своей жене. Она соскользнула с седла с сомнительной грацией, прижавшись к нему на мгновение, прежде чем встать на ноги.
— Как вы себя чувствуете?
— Довольно хорошо, честно говоря. Ну разве это не странно? Вы полагаете, лошади знают, когда на них едет кто-то, кто искренне любит их? Я и правда боюсь, что не утаила от кобылы свою неприязнь. Вы думаете, она поэтому игнорировала все мои команды?
— Я уверен, что животные чувствуют страх седоков. Лошади, собаки, возможно, даже такие дикие звери, как волки.
— Вы правда так считаете? — Ее, похоже, чрезвычайно интересовал этот предмет.
Рассвет уже близился, первые лучи протянулись из-за горизонта. Теперь Джеред мог отчетливо видеть ее лицо. Ее щеки напоминали спелый персик, губы были прелестно пухлыми, но она не смотрела ему в глаза, а ее руки были крепко сжаты. Она чего-то боится? Может быть, его? Глупая мысль. Он не из тех, кто пугает женщин. Всякая нервозность, которую он вызывал в женщинах, обычно происходила от возбуждения. Джеред повернулся, передав поводья обеих лошадей сонному конюху, и внимательно посмотрел на жену.
Он всегда чувствовал себя особенно бодрым, освеженным после своих набегов, всегда слишком переполнен впечатлениями, чтобы спать. Его энергия требовала незамедлительного выхода, а кто лучше удовлетворит это его желание, чем жена? Но, судя по ее виду, для этого потребуется немного убеждения. Ее губы были поджаты, лицо суровое и непрощающее. Он улыбнулся. Это был вызов, который он с легкостью принял.
Джеред смотрел на нее немного иронически. Ее щеки согревал румянец. Она чувствовала себя какой-то нескладной провинциалкой. Может быть, такой она была в детстве? Вряд ли — в те годы ее баловали, утешали и защищали родители, она была окружена сознанием того, что любима. Сейчас она видела, что защита пропала или по крайней мере отошла на задний план, и никто, кроме нее самой, уже не поддерживает ее. Рассчитывать на чувства Джереда не приходится, он дал понять, что не испытывает к ней вообще ничего. В противном случае не стал бы целовать у нее на глазах свою любовницу, не устроил бы такую невероятную каверзу с тем только, чтобы шокировать ее и потом отправить назад, в Киттридж-Хаус.
Она сжала пальцы в кулаки, потом обхватила себя руками. Было зябко, холодные волны тумана стелились повсюду, собираясь облаком — легким, пушистым, серым.
Когда Джеред протянул руку, она вложила в нее ладонь, позволяя ему вести себя к дому, мимо потрясенных слуг, через коридор и к лестнице, которая вела наверх, на третий этаж, к величественной анфиладе комнат, повторяющей покои в Киттридж-Хаусе своей просторностью.
Джеред не повел ее в гостевую комнату, которую она занимала эти два дня. И не пошел к покоям герцогини, которые должны были быть готовы всего через несколько недель. Вместо этого пригласил ее, молчащую и не возражающую, в свои покои, выходящие на восточную часть сада.
Даже сейчас солнце, приглушенное туманом, освещало путь. Это единственное, что радовало. Драпировки были отдернуты, открывая слой тумана за окном. Было ощущение, что они с мужем находятся на облаке, а все остальное выглядело нереальным и только воображаемым.