— Я очень рад, что вы не боитесь меня. — Его голос был тихим, почти шепот в утреннем свете.
Она снова взглянула на него снизу вверх, немного смущенная тем, что его взгляд так и не оторвался от нее. Похоже, его пальцам не составило особого труда завершить раздевание.
— Я никогда не боялась вас, Джеред. Вы смущаете меня, но и беспокоите тоже.
Он наклонился и поцеловал ее в шею. Она задрожала.
— Что? — Похоже, он совершенно не обращал внимания на ее слова.
— Я боюсь в этом признаться, Джеред, но должна сказать, что не одобряю ваш образ жизни.
Он попятился и уставился на нее.
— Я огорчен.
— Джеред, вам действительно не следует заниматься грабежом карет. Несомненно, вы можете найти что-то более подходящее вашему положению. Нечто, что не противоречит морали.
— Например?
— Любое другое занятие, Джеред. Что-то подобающее вашему высокому рангу.
— Благие дела?
— Конечно!
— То есть вы готовы вести меня к добродетели, Тесса?
— Если вы пожелаете, Джеред. — Она мягко улыбнулась ему. — Хотя у меня мало опыта, я уверена, что мы сможем найти что-то, что подойдет нам обоим.
— Рождение наследника, Тесса, кажется достаточно хорошей целью. — Он провел пальцем по ее нижней губе. Она улыбнулась. Если говорить правду, ей очень сильно хотелось поцеловать его.
— Кажется, мы найдем общий язык.
Глава 9
Она знала, что лучше не настаивать на темноте, прекрасно помня свечи, которые он оставил гореть, чтобы лучше рассмотреть ее. Что он увидит сейчас, в утреннем свете, чего раньше не видел? Она не стала ни выше, ни ниже, не поправилась и не похудела. Она такая же, какая и была, не красавица и не урод, обычная женщина.
Но ей так хотелось выглядеть привлекательнее. Особенно когда с нее постепенно снимают одежду. Сначала редингот был снят так быстро, что она оказалась лишена его раньше, чем осознала это. Потом блузка и юбка, довершавшие ее костюм для верховой езды, исчезли одним движением, как будто пальцы Джереда были волшебными, а его едва заметная улыбка только подчеркивала это. Наконец она осталась в одном корсете, но даже он не мог противостоять его проворным прикосновениям, потому что мгновение спустя и передняя и задняя шнуровки оказались распущены и корсет упал на пол. Только рубашка скрывала ее наготу, и даже она была не большим препятствием, чем дыхание или взмах ресниц, поскольку Тесса держала глаза решительно закрытыми.
Кончик пальца прошелся, едва касаясь, по ее векам, веселый голос прошептал:
— Где вы, Тесса?
— Удивляюсь, почему я сейчас чувствую себя более обнаженной, чем когда-либо раньше. И хотя я уверена, что должна бы ощущать восхитительный вихрь эмоций, я просто вынуждена признать правду.
— Какую? — Его пальцы ласкали ее нежную кожу. Она подняла глаза. На его лице застыло чрезвычайно странное выражение. Оно убедило ее снова закрыть глаза.
— Видите ли, Джеред, я прекрасно осознаю все свои недостатки. Слишком пышная грудь, ноги слишком длинные, талия, которая никогда не будет осиной, как бы туго моя горничная ни затягивала корсет. Сейчас я предпочла бы темную комнату и толстое одеяло.
Было огромным облегчением, что она почувствовала его руку у себя под коленями, а другую на спине. Ее несли на кровать — она была уверена в этом, быстрый взгляд из-под полуприкрытых век подтвердил ее догадку. Комната наклонилась, а потом появился балдахин, массивные резные столбики красного дерева, задрапированные бархатом.
Но Джеред поставил ее перед камином. Пока она дрожала от холода, он стянул вниз вышитое покрывало, потом схватил ее, как будто она была забытым свертком, и положил между холодными, как будто влажными простынями. Тесса начала трястись, как будто холод проникал в самые ее кости. Он пробормотал что-то, очень напоминающее ругательства, и сбросил с себя одежду, не заботясь о том, куда она упала.
Из окон просачивалось достаточно света, чтобы она могла разглядеть своего мужа довольно подробно. Разве раньше она видела канаты мышц на его руках, мощь его бедер? Была ли его грудь такой широкой, с этим островком темных волос? Такая же тень окружала мужское достоинство впечатляющих размеров, даже и полусонное, как ей казалось. Но опять же, ее опыт в таких вещах исчерпывался всего двумя ночами.