Минул месяц снежник, пришел просинец. И не сбылись слова девушек в день гадания, что не видать Мире свадьбы. Просватался к ней Богдан, парень видный, всем хороший. Да из семьи зажиточной и всеми в деревне почитаемой. И сдалась Мирослава на уговоры матушки с батюшкой, согласилась на свадьбу, всем подружкам на зависть.
Прошли приготовления и настал день свадьбы.
– Ох, хороша ты, Мирослава! – улыбнулась матушка, прижимая руки к груди и оглядывая дочь. Тяжелый красный сарафан, расшитый золотыми нитями и украшенный кружевами и речным жемчугом, на голове – накосник с нарядными жемчужными ряснами – таков был наряд невесты. Накинув поверх душегрейку, вышла Мира из отчего дома навстречу своей новой судьбе. Жених уже ожидал ее на капище, где волхв проведет свадебный обряд.
С восторгом на лице встретил Богдан невесту, улыбнулся весело, подмигнул. А у Миры колени дрожали, когда шла она к огню, разожженному у идола Велеса – верховного среди Светлых Богов. Неспокойно на душе было, тяжко.
Поклонились низко молодые Божеству, огню и волхву поочередно. Нагнулся волхв к пламени, зашептал заветные слова, к Ладе Светлой обращаясь, подложил сухие веточки в огонь. Взметнулось пламя всем на радость и… вдруг заметалось и погасло. Повеяло стужей, взметнулся снег, запорошив место для священного огня. И зашептались гости: плохой знак, не признают Боги обряд свадебный, отказываются союз скреплять. Нахмурил соболиные брови Богдан и обратился к волхву:
– Продолжай, ветер всего лишь. Мне Мирослава предназначена. Разводи огонь заново.
Покачал головой волхв, заглядывая в чашу с водой, тут же стоящую.
– Нельзя никак, молодец. Не твоя она невеста. Обещана она уже, другому. Видишь, противятся Боги Светлые. Лада благословение свое не дает.
Ахнули гости, покачали головой с осуждением.
– То есть как – другому обещана? – разозлился Богдан, сверкая темными глазами. Глянул на побледневшую Миру, на родителей ее. – Кому вы дочь сосватали да промолчали?
Отец жениха тоже тяжело смотрел из-под кустистых нахмуренных бровей.
– Велес мне свидетель, никому из сватов согласия, кроме вас, не давали! – воскликнул батюшка Мирославы.
– Тогда как же объясните… – начал было жених, но не успел договорить, как взметнулся рядом с капищем вихрь снежный, опал и явил взору людей мужчину высокого, красивого.
Одежда на нем была белоснежная, серебряными нитями да камнями самоцветными сверкающая, голову венчал обруч золотой, в длинные белые, точно снег, волосы спадали по спине и плечам. Вскрикнули гости испуганно, попятились.
– А мне и не надобно согласия ничьего, – раздался голос. Холодный, властный. Сверкнули голубые глаза, повернулся незваный гость к невесте: – Говорил же тебе, меня дождись. Моя будешь.
Мира стояла, не в силах слова молвить. И испуг, и радость в ней боролись. Не привиделся ей тогда Мороз ее. На самом деле он существует! И слова те заветные не послышались!
– Лучезар, – прошептала. – Ты ли это?
– Я, Мира, я, – кивнул мужчина, беря ее руки в свои и сжимая. – Иль забыла ты обо мне? Понимаю, ребенком была… Может, и не ждала новой встречи, как я.
Замотала Мирослава головой.
– Не забыла, Лучезарушка, что ты! Только сомневаться начала, на самом ли деле повстречался ты мне или привиделся. Прости меня за это! И за свадьбу эту прости! Что не дождалась тебя…
Прижалась к нему, чувствуя, как обнимают ее сильные руки в ответ.
Первым опомнился батюшка Миры, подошел, схватил дочь за руку, оттащил от Мороза.
– Ты кто таков будешь? Нечисть или дух? Что тебе от дочери моей надобно?
Лучезар усмехнулся, прищурившись.
– Не нечисть и не дух я, – ответил, прямо глядя в испуганные глаза старика. – Но и не человек, как видишь. Мороз я, сын богини Зимерзлы. И Мирославу вашу я еще семь весен назад для себя приметил. Ждал, лишь когда в возраст войдет. В месяц лютень хотел свататься прийти. Да кто же знал, что раньше вы ее сосватаете. Спасибо помощнику моему, – хмыкнул он, кивая на кружащий рядом серебристый огонек, – предупредил вовремя.
Снова зашептались гости испуганно, но не разбегались. Страх страхом, а любопытство никому не чуждо оказалось.