— Она исчезла, — сказала та, не сводя глаз с моей красной книжечки, — ее привезли…
— Когда?
— Позавчера. Привезли с пожара…
— Исчезла когда, я спрашиваю!
— Да вот только что! — радостно сказала желчная старуха. — Пайку небось уперла и смылась.
Так сильно захотелось двинуть ее башкой о стену, что аж в руках зазудело. Но эта квадратная улыбающаяся дрянь с ведром, наверное, догадалась:
— Через черный ход, — она, пятясь, отступала за угол. — В парк! В парк она побежала, больше некуда.
Я бросился к запасному выходу, волоча попавшегося на пути дедка-аптекаря. На улице проорал ему:
— Где дверь в парк?!
Провизор, синея, махнул рукой в сторону старой котельной, и я побежал так, как никогда не бегал в жизни.
— Астра, стой!!!
Принцесса остановилась у трехметрового кирпичного забора, обвитого плющом. Через белый халат проступили пятна крови.
— Не смотри на меня, не смотри на меня, не смей!!!
Голос резал душу, вжимая ее куда-то вниз, в желудок. Там душу свернуло в хлюпающий насос, который бил в голову холодным стуком. Астра стояла в двух шагах от меня, пряча лицо рукавом.
— Не смотри, слышишь?! Отвернись!
— Астра, иди сюда.
— Зачем?
— Я люблю тебя.
— Меня нельзя любить такую.
— А мне все равно, какая ты, я тебя люблю, какая ты есть.
— Любишь, значит?! — отчаянно крикнула принцесса. — Тогда, смотри!!!
Она резким движением повернулась, и я увидел, что с ней сделала война. Четыре длинных пореза изуродовали половину лица, извиваясь от виска до подбородка. Кое-где они смыкались красными буграми, а еще один, будто коготь, разорвал уголок рта.
— Иди сюда, Астра, — повторил я, глядя, как дрожат ее губы.
— Не надо мне твоей жалости! — сломалась она в крике и, сжав кулаки, откинула черную прядь. — Не подходи, не смей!
Вдруг подломились ноги, и я отлетел от стены. Отброшенный на десяток метров движением ее руки, я мягко шлепнулся на землю, закричав тут же:
— Астра, стой!
Обернувшись ко мне, она на секунду застыла, как химера с Дворцовой набережной. Серые глаза принцессы вспыхнули, и потом она… просто исчезла. А я заворожено смотрел, как скакнула в красный сектор иголка асинхронизатора. Вспыхнул стоящий около забора столетний вяз…
Полевая сумка валялась в кустах, и когда я потянул ее к себе, бумажная начинка выпала. Подталкиваемый резвящимся ветерком, раскрылся сложенный пополам лист с рисунком сумасшедшего Веденяпина. Ночной Город укутывали в саван три старухи. Первая раскатывала погребище костлявыми руками, другая держалась за уголок, оставляя кровавые пятна на белом, а еще одна, мраморно-ледяными пальцами закрывала что-то живое, стремящееся вырваться из мертвой желизны. За их спинами перекатывались песчаные волны Невы…
Над головой повисло вдруг желтое зарево. Нечто, раньше прятавшееся в камнях и земле, вышло наружу. Оно стало принимать формы деревьев и зданий; полуосыпавшийся ясень задрожал от прикосновения, а старая котельная покрылась вдруг каким-то мертвящим глянцем. Желтая дымка стала плющиться в точку, смотря на меня глазом каменного льва.
Стало вдруг так, словно эта ядовито-шафранная дымка заняла собой весь мир, оставив живым только меня. Люди растворились без остатка, а затем снова были рождены желтой мглой.
Сначала вернулись родные и близкие, даже те, кто давно уже умер. Они шли впереди, глядя под ноги. За ними — другие. Мелькал танковый шлем Вальки Зворыкина. Все двигались молча. Но в голове звенели их голоса. «Время наступает, наступает…», «песок и ветер…», «к черту — вниз, к черту — вниз…». Голоса исчезали, оставляя после себя нудную, склеивающую ресницы рябь. Здание с глянцевыми стенами вбирало ее; длинная труба вытянулась, как антенна, а кирпичные бока вздымались, как бывает при тяжелой работе.
И ужасаясь собственной прозорливости я увидел, как будет рушиться тонкая грань между нашим и тем песчаным миром, который запечатлен на веденяпинских рисунках. Он, следующий за нами неотступно, ждал только момента, чтобы прорваться сюда. Цепляясь рукой за стену, я увидел, как вспыхнул у забора ясень. Желтая рябь, трогавшая воздух в месте исчезновения Астры втянула щупальца, будто обожглась…
— Командир, что случилось? — Благородный Хавьер сжимал терморазрядник, вглядываясь в черную тень надвигающейся ночи. — Был взрыв и пламя.
Кожу продирали знакомые иголки… Я поднялся, опираясь на его плечо.
— Объявляю тревогу.
В телефонной каморке я набрал три цифры с буквой «Д» и, обжигаемый изнутри ледяным огнем, ждал щелчка на линии резерва связи.