Мы шагнули в сырой каменный полумрак. Лестница, узкая и прямая, упиралась в замусоренный битым стеклом пролет, на середине которого лежало перевернутое инвалидное кресло. Хрунов принялся ворочать его, освобождая дорогу.
Я поднял голову, рассматривая потёки на стенах, и уловил краем глаза некое движение под потолком. Посыпались мелкие камешки, скользнула и поехала вниз треснувшая пополам деревяшка, а следом — из дыры в перекрытии — выполз и ринулся, целясь мне в висок, угловатый серый ком.
Я отскочил. Штукатурка, дрянь такая, обваливается.
Савельич вытер со лба испарину:
— Посижу немного…
Здоровый и крепкий мужик на наших глазах оплывал и таял, как воск. Поставив на пол фонарь, он долго шарил по карманам. Потом наклонился ко мне:
— На курево не богаты будете?
Прикурив, Хрунов съежился, бросив на нас затравленный взгляд:
— А Веденяпина, по какому поводу расследуют?
— За продуктовые карточки, — буркнул я первое, что пришло в голову.
Санитар вздрогнул, а Евграф, тут же «принял передачу»:
— Карточки, что при поступлении в больницу при нем были, куда дел?
Я поперхнулся дымом, а Хрунов сползал по стенке, защищаясь выставленным локтем.
Сознался санитар почти сразу. Рассказывая, он прикуривал одну и ту же папиросу от постоянно ломавшихся спичек.
— Художник, он раньше по пьяному делу, — Хрунов щёлкнул себя по горлу, — тут обретался. Дурно в этот раз вышло как-то: из общей перевели. Буйных, понимаешь ли, боялся. Ладно. Дали одиночку, мест много — живи. А только дичать он вдруг стал… Волосы свалянные, взгляд тухлый, в одеяло кутается. И рисунки кругом разбросаны жуткие. Ну, ты их видел… Короче, на меня он прыгнул, душить начал.
— И?
— Что и? Серу в зад вкололи, чтоб поостыл. А художник возьми да помри…
— Ну, двинулись. — Евграф забрал фонарь и вошел в коридор, из которого тянуло гриппозным сквозняком. За ним настороженно ступил Хрунов. И вдруг составленные друг на дружку кровати, стоявшие вдоль стены, с грохотом повалились на пол, завалив проход.
— Чтоб тебя… — вполголоса выругался Полюдов. — Савельич, а другой дороги нет?
— Да была лестница с черного хода. Только закрыта она.
Разобрав завал из панцирных сеток, мы вышли к решетке, возле которой высились массивные стеллажи.
Хрунов возился с замком, но тот не поддавался. Вдобавок сильно мешал кусок ткани, свисавший на решетку. Савельич примерялся и так, и эдак, пока не попросил:
— Ревендук оттяни.
— Кого?
— Ревендук.
Он показал рукой на тканевый «хвост»:
— Это парусина такая, чтобы смирительные рубашки делать.
— Что ж вы, тут их и шьете? — мрачно поинтересовался Евграф.
— Уже нет. Зимой всё на саваны пошло. А это вот осталось…
Хрунов поднял взгляд наверх:
— Как раз на одного.
Савельич, наконец, справился с замком:
— Ну, все вроде.
Поеживаясь, я откинул парусиновую занавесь.
— Интересное местечко, — потряс РУНой Евграф. Его сверхнадежный, сделанный по специальному заказу асинхронизатор, всегда заряженный «под завязку», был мертв, как сухая деревяшка.
Держась за решетку, Полюдов вглядывался в грязную темноту, заполнившую длинный коридор с проломленным дощатым потолком. Сразу за порогом, сточенные временем пилястры держали нависающие доски. Поток воздуха шевельнул обрывки бинтов на полу, и задвигались, шурша, картонные медицинские коробочки.
Полюдов легонько толкнул Савельича, взявшегося наводить порядок на стеллаже.
— Экспериментальные методы… Это где было?
— Там, — Савельич показал на дверь в противоположном конце коридора. — Лаборатория. За лабораторией второй выход. Но дверь намертво заколочена и под сигнализацией! Только это… не пойду я с вами.
— Боишься? — Евграф взял из его рук странный шлем с присосками, зачем-то передал мне, и стал перебирать на полке пыльные стержни для электрошока.
— Боюсь, — судорожно кивнул Хрунов. — У нас туда даже Иван Егорыч ни ногой, хоть и суеверьем обзывает. В общем, там е е камера.
Полюдов звякнул электродами:
— Кого ее? Ты чего муть разводишь, двигай вперед.
— Нельзя туда. Всё, что художник рисовал — е е сны!
— Вы что, с ума тут все посходили?
Но я не улыбнулся невольной шутке Евграфа. Хрунов тоже и, вцепившись рукой в косяк, проговорил:
— Ты, командир, с фиговинами этими медицинскими поосторожней — не дай бог, Марлевая Невеста… — Хрунов осекся — у него был вид человека, готового зашить себе рот. Под взглядом Евграфа, санитар выдавил: — Она появляется и докторов в могилу сводит… Говорят, что нельзя звать ее. И глядеть на нее нельзя.