Сразу после гибели главнокомандующего в стране начался небывалый террор. Сулла, Нерон и Домициан вместе взятые не погубили, наверное, столько знатных и богатых семей, сколько истребил безжалостный Олимпиус, дорвавшийся до власти. В Рим был послан префект казначейства Гелиократ с письмом от императора, объявлявшим, что имущество всякого человека, получившего пост во времена правления Стилихона, подлежит конфискации.
Но гибли не только знатные и богатые.
По всем городам Италии прокатилась волна избиений жен и детей солдат из вспомогательных частей, укомплектованных варварами. Опьяневшие от крови и криков убийцы выбрасывали свои жертвы на улицы и расправлялись с ними среди бела дня, на глазах у перепуганных прохожих. Прослышав про гибель близких, тысячи солдат-варваров, обуянных жаждой мести, хлынули на север, в лагерь Алариха.
Однако Аларих все еще медлил. У него в руках было письмо от императора Гонория, призывавшее его на военную службу и обещавшее соответствующую плату. Он отправил послов к императору, обещая выполнить все условия договора, несмотря на гибель Стилихона, если ему будет выплачена условленная сумма. Но император к тому времени был в руках клики Олимпиуса и мог делать лишь то, что ему позволяли победившие мятежники. Те же, заполучив огромные средства в результате казней и конфискаций и заплатив легионам задержанное жалованье, вообразили, что у них теперь достаточно военной силы, чтобы не считаться со старыми договорами. Послы Алариха были отпущены ни с чем.
И тогда терпение визиготов иссякло.
Ранней осенью 408 года войско Алариха пересекло Альпы и двинулось на юг. Не тратя времени на захват городов, лежавших на пути (Кремона, Бонония, Ариминум и другие), оно быстро продвигалось в направлении Рима, усиливаясь с каждым днем. Римское же войско, оставшееся без вождя, не спешило выступить наперерез вторгшимся визиготам.
(Никомед Фиванский умолкает на время)
Сенаторы, городские магистры и прочие сильные мира сего живут в дорогих кварталах и по ночам спят спокойно. Их не будит стук грузовых телег и подвод, которым только ночью разрешается въезжать в город и доставлять товары на склады и в лавки. Не то бы отцы-заправилы вовремя заметили, что с приближением визиготов все больше и больше телег доставляло в город не товары, а окрестную бедноту с ее скарбом. Была бы моя воля, я первым делом закрыл бы все городские ворота и избавил бы Рим от тысяч лишних ртов. Но сильные мира не спрашивают у нас совета. А мы по горькому опыту знаем, что лучше сидеть тихо и не высовываться.
Не было нужды подниматься на Адриановы стены и вглядываться в даль в ожидании врага. Достаточно было пройти по базарным рядам и увидеть, как с каждым днем растут цены на еду и дрова. Но когда облако пыли появилось наконец на Фламиниевой дороге, когда показались из него первые кавалерийские разъезды, стража на башнях поначалу испустила приветственный клик. По улицам понеслась радостная весть, что не вражеское войско, а римские легионы подоспели на защиту города.
Я присоединился к возбужденной толпе зевак. Откуда-то появилась приставная лестница, и самым прытким удалось взобраться на крышу преторианских казарм, встроенных в городскую стену. Нет, не могли мы поверить, что эти ровные ряды пеших воинов в крепких доспехах, пересекавшие поле сжатой пшеницы, были составлены не из римлян. Наши представления о варварах оставались теми же, что и пятьдесят лет назад. Мы ожидали увидеть дикую орду, косматую, в меховых кафтанах, с палицами и топорами, беспорядочно несущуюся в атаку, разбивающую лбы о каменную кладку. Но эти строгие гребни копий, эти веером рассыпающиеся конные турмы, эти плывущие по воздуху боевые значки когорт и легионов…
Да, наш радостный самообман длился недолго. Центурии врага, подчиняясь неслышным командам, сходили с дороги — одна налево, другая направо, — охватывали город растянутой петлей. Со стен выпорхнули первые стрелы. Но визиготы, не ускоряя и не замедляя шага, расставляли цепь постов за пределами их полета.
Откуда? Когда они научились? Где добыли такое оружие? Кто пустил их через Альпы? Какие демоны довели их до ворот тысячелетнего Рима?
Уже к вечеру второго дня пришло известие, что ударный корпус визиготской пехоты без труда взял Портус, со всеми его хлебными складами. Устье Тибра, этот огромный римский рот, безотказно всасывавший африканский хлеб, сицилийское вино, италийское масло, был перекрыт, запечатан. На всех дорогах и тропках стояли барьеры и рогатки, охраняемые вооруженными часовыми. Город замер, как огромный кабан, не могущий поверить, что нашлась сеть, способная опутать его, повалить, прижать к земле.