Царь Соломон разгадал загадки царицы Савской, и она убедилась в его мудрости. Увы, мои ответы на загадки, мучившие короля визиготов, явно не удовлетворили его. Он был разочарован нашей беседой. Но все же попросил меня принять участие в торжествах, связанных с прибытием армии Атаулфа. И я согласилась.
Навсегда запомню этот холодноватый солнечный день. И холмы кругом, будто выметенные ветром по случаю праздника, до самой дальней вершины. И две армии, сходящиеся в тишине, как две реки к точке слияния. И первый приветственный клич, взлетающий вверх на остриях копий. И ряды, замершие ненадолго лицом друг к другу, упоенные зрелищем собственной неодолимой силы.
Потом были скачки лучников, стрелявших с седла в чучело вепря, состязания в метании дротиков и боевых топоров, бег в доспехах, карабканье по штурмовым лестницам, приставленным к деревьям. Молодые воины, раздевшись почти догола, танцевали среди мечей, воткнутых в землю остриями вверх. Я так загляделась на них, что не заметила, как Аларих подвел к моей палатке Атаулфа.
Он был одет в щеголеватый кафтан, сшитый из полос барсовой шкуры и кабаньего меха. На стальных пластинах, прикрывавших грудь, там и тут были видны острые вмятины, а из-под ворота выглядывал край повязки. Видимо, путь через Италию дался войску визиготов нелегко. Но моложавое лицо Атаулфа сияло, а взгляд скользил поверх голов, словно ожидая привета еще и от самих небожителей.
Из рассказов нашего одноглазого Галиндо я знала уже, что, по преданиям, предки визиготов явились на север Германии, переплыв Балтийское море. Поэтому среди них так много светловолосых и голубоглазых. Еще я читала, что в тех северных краях небо порой светится роскошными церковными витражами. И порой наступает такая тишина, что делается слышен звук встающего солнца. И когда глаза Атаулфа встретились с моими и остановились и не улетели обратно шарить в пустой голубизне, я стала молиться своему ангелу-хранителю, чтобы он нарушил как-то наступившую тишину и спрятал постыдно громкий стук моего сердца.
(Галла Пласидия умолкает на время)
Однажды в Афинах мне довелось присутствовать на обряде velatio. Главная базилика была заполнена прихожанами в белых одеждах, знатными гостями, съехавшимися родственниками. Пучки горящих свечей кололи глаза со всех сторон, и неоткуда было взяться спасительному облачку — прикрыть этот раздробленный солнечный блеск. Сама девица, дававшая обет вечного безбрачия, стояла за мраморными перилами и почти не реагировала на ритмичные выкрики толпы, хором повторявшей за священником восхваления блаженному уделу.
Только в самом конце, когда родственники и видные гости стали подходить к избраннице, чтобы обменяться с ней «поцелуем примирения», удалось мне разглядеть под приподнятым покрывалом ее лицо. Оно показалось мне каким-то опухшим, уже утратившим интерес к соблазнам этого мира, но все еще способным оживиться, скажем, при виде булочки с медом или печеной креветки.
Это воспоминание всплывало в моей памяти каждый раз, когда я пытался представить на ее месте Деметру. Чтобы этот живой, острый, по-птичьи тревожный взгляд мог послушно угаснуть за священным покровом? Я просто не мог себе этого представить.
Вот она идет передо мной по дорожке сада. Вот, наклонив голову, слушает объяснения Бласта, который уговаривает ее пересадить кусты барбариса так, чтобы они укрывали левкои от полуденного солнца. Вот смеется танцевальным ужимкам моего слуги — он надел на голову старый шлем с крылышками голубя и прыгает перед ней, изображая то ли Аполлона, то ли Меркурия.
«А почему бы и нет? — звучит в моей душе вкрадчивый голос. — Может быть, это знак судьбы? Может быть, это она послала тебе встречу с девушкой, от одного вида которой у тебя теплеет на сердце, а чресла напрягаются, как согнутый лук со стрелой? Семейная жизнь, собственный дом, выводок детей, мальчики черноволосые, девочки рыженькие… У тебя просто времени не останется тосковать о своей далекой, недоступной, невозможной. А свою опасную миссию выполнять тебе станет даже легче — будешь разъезжать по городам якобы по торговым делам, не спеша накапливая в подвале дома таблички и свитки. И она? Разве не чувствуешь ты ответный жар, идущий от ее кожи? Может быть, и ей ты был послан как ободряющий знак — свернуть с пути, который не для нее?»