Прозрачная, почти ставшая дымкой Настя ответила:
– Как только ты дала согласие помочь, привязка к месту исчезла. Теперь ты моя путеводная нить. Я буду с тобой. Да вот ещё…совсем забыла. У парня, схватившего мою сумку, между указательным и большим пальцем имеется татуировка: скорпион.
– Блин! – вырвалось у меня. – Как знала: нельзя с призраками связываться. И как долго мне терпеть тебя?
На обочине дороги больше никого не было, но голос Насти явственно произнёс:
– Выполнишь миссию мораницы – я исчезну.
Ругая себя, я отправилась преодолевать последние несчастные пять километров, на которые тратила больше времени чем на всю дорогу от Гулькевичи. Собственно из-за этой грунтовки я и купила скутер, на нём удобнее объезжать препятствия по проплешинам. А также, вихляясь, как матрос, сошедший на берег после долгой морской вахты, ловчее попадать на узкие промежутки между колдобинами. Если моя подруга Лина копила деньги на профессиональную ударную установку, то я на свою Кобру. Отказывая себе во многом, целый год мы складывали копеечку к копеечке для исполнения мечты. Будучи обе воспитанницами бабушек и не имея особой поддержки, после окончания одиннадцатого класса мы поступили в один педколледж, но на разные факультеты. Я на «Дошкольное воспитание», Лина на «Музыкальную деятельность». Будущую специальность воспитателя я выбрала осознанно, не хотела постоянно сталкиваться с призраками и потусторонними сущностями, возле взрослых они частенько обретались, тогда как рядом с детьми мне было тихо и спокойно. Сыграло и то, что я не устаю от малышей, нравится возиться с ними. Лине же все равно где заниматься музыкой, лишь бы оставалось время на любимые барабаны. Подруга с детства на них помешана. Всё началось с того, что лазая в поисках сокровищ на чердаке заброшенного дома, мы отыскали сдвоенные барабаны разного размера. Позже выяснили, что нашли кубинские бонго[1]. Притащив домой, мы их опробовали. Я немного позабавлялась и остыла, а Лина увлеклась. Даже уговорила бабушку отдать её в музыкальную школу в Соколовку. В это село каждый день нас шестерых хуторских детей отвозил школьный автобус. Но так как в музыкалке никто не учил игре на барабанах, пришлось Лине осваивать их самой. Мне нравилось слушать, как подруга отбивает сложные ритмические паттерны, с каждым разом у неё получалось всё лучше и лучше. Как-то она играла, а у меня было фиговое настроение и, чтобы отвлечься, я начала танцевать. Полчаса дикой пляски и печали забылись. С тех пор повелось: Лина играет, я танцую. Обеим хорошо: весело и нескучно. Моя бабуля как-то наведалась к нам в сарай, который мы превратили личный музыкальный салон, увидев мои пляски, похвалила.
– Для здоровья отличная тренировка. Только вот, кроме цыганочки, остальные танцы какие-то все мужские.
Мне и Лине стало смешно. Ну не вальс же под барабанный ритм выдавать. Лезгинка, чардаш[2], жок[3], джига[4], шалахо[5] самое то. Да и мне это нравилось, стоило Лине взять палочки в руки, так от звука барабана у меня начинали дрожать и пружинить все мышцы тела. Поначалу я выдавала, как умела, вспоминая движения, подсмотренные по телевизору. Потом в библиотеке отыскала книгу и стала учиться по ней. Для меня танцы, для Лины игра на барабанах стали способом особой релаксации. С её помощью мы сбрасывали напряжение, унимали обиды, забывали неприятности. А их в школе хватало. Именно наше хобби в пору учёбы в педколледже помогло заработать деньги на покупку Кобры и барабанов. Мы зажигали на свадьбах, поднимали настроение гостям, увлекали их на танцпол своим примером.
Объезжая промоины, прыгая на ухабах, я наконец-то добралась до дома бабушки. Во дворе под беседкой, оплетённой зелёными ветвями актинидии[6] был уже накрыт стол, за которым сидели три пожилых женщины: моя бабуля, бабушка Лины и соседка Мария Сафроновна.
Поставив скутер в сарай, я достала покупки из багажника.
– Добрый день дамы, – поприветствовала их. – Уже отмечаете?
Бабуля улыбнулась.
– Только сели, уж больно проголодались. Я как чувствовала, что ты уже на подходе.
Обняв именинницу, вручив подарок, сполоснула руки под краном в саду. Усевшись за стол, положила себе на тарелку мясо с картошкой. Утолив первый голод, украдкой оглядела подруг своей бабули. Бабушке Лины, Фае Гавриловне, шестьдесят два. Но по внешнему виду она не сильно отличалась от семидесятилетней Марии Сафроновны. У обоих сквозь крашеные волосы проглядывает седина, морщинки вокруг рта и глаз, бледные почти бесцветные губы, тонкая кожа. Моя Раиса Устиновна сейчас выглядела лишь чуточку старше подруг, но не намного. Удивительным образом она перестала стариться, словно законсервировалась в одном времени. Бабуля Рая до сих пор собирала вишню и черешню не только снизу или на лестнице, но и как обезьяна, перебираясь с ветки на ветку. Всем бы так стареть. Я бы точно хотела. Мы с ней похожи: карими глазами, небольшими прямыми носами, тёмно-русыми волосами. Правда, у меня пряди высветлены искусственно, а у бабушки Раи побелели естественным образом. Мы даже одного роста только три сантиметра не дотянули до ста семидесяти. Я редко видела её в плохом настроении, она почти всегда в согласии с собой и миром. Раздражение у неё вызывала разве что моя непутёвая маменька, но она появлялась редко, так что это не считается. Грустить Раиса Устиновна иногда изволила, но не чаще раза в год. Говорила, что некогда ей меланхолией заниматься, работы много, да и люди не дают скучать. Это точно. К бабуле не зарастает народная тропа. Даже по нашему бездорожью страждущие исцеления ежедневно к ней наведываются. Новости о лекарке в опустевшем хуторе народное радио передаёт исправно. Отчаявшись вылечиться традиционно, к ней приезжают даже из других районов края. Одним она помогает, другим отказывает. Однажды я слышала, как бабуля сердито выговаривала молодому парню.