Когда я закрываю глаза и вспоминаю тебя, ты видишься мне таким, как тогда, в Оксфорде, хотя с тех пор ты наверняка изменился. Как выглядит Руперт пять лет спустя и чем он занимается? У меня есть догадки, но нет желания их раскрывать. Не хочу быть самоуверенным идиотом и считать, что знаю тебя лучше, чем ты сам себя. Это было моей ошибкой в Оксфорде. Я спутал гнев с интуицией, принял свои собственные желания за твои. Какое право я имел сердиться на тебя? Жизнь – намного более сложная штука, чем мы оба тогда представляли.
Я очень надеюсь, что ты счастлив. И боюсь, что – раз ты читаешь мое письмо – это не так. Счастливые люди не копаются в прошлом в поисках ответов на вопросы. В чем истина? Не знаю. Может быть, оставшись вместе, мы обрели бы счастье, и жизнь была бы прекрасна. Однако полной уверенности нет.
Как оказывается, мы пережили самые лучшие моменты, какие только могли пережить. И расстались. По меньшей мере, хотя бы у одного из нас был выбор, пусть даже не у меня. Если бы мы затянули с решением до сегодняшнего дня, выбора лишились бы оба. Расставание – это одно, смерть – нечто совсем другое. Знаешь, я не уверен, что справился бы со всем сразу. Мне и без того понадобится довольно много времени, чтобы осознать, что я умираю.
Но стоп. Я обещал себе, что не буду говорить о смерти. Смысл совсем в другом. Мое письмо – не признание вины, а признание в любви. Как просто, правда? Я до сих пор люблю тебя, Руперт. До сих пор тоскую по тебе. Вот, собственно, и все, что я хотел сказать. Я все еще люблю тебя. Скучаю по тебе. Если мне больше не суждено тебя увидеть… что ж, такова жизнь. Но я все-таки надеюсь, что мы еще встретимся.
Искренне твой,
Аллан
Чуть позже в зал галереи вошла молодая учительница в окружении гудящей толпы ребятишек. По плану урока они должны были перерисовать портрет Елизаветы I. Однако, обратив внимание на сидящего на скамье молодого человека, учительница быстро развернула класс и отвела детей к другому портрету. Руперт, из глаз которого катились безмолвные слезы, этого даже не заметил.
Вернувшись домой, Гарри увидел машину Саймона, припаркованную на обычном месте. Он прямиком направился в комнату сына и постучал. Не получив ответа, приоткрыл дверь. Первым, что бросилось ему в глаза, был костюм Саймона на дверце шкафа – визитка, так и не снятая с вешалки. В корзине для бумаг валялось приглашение на свадьбу. Гарри поморщился и закрыл дверь. Помешкав, он спустился по лестнице и прошел через коридор в комплекс отдыха.
Вода в бассейне мерцала огнями подсветки, негромко звучала музыка, однако никто не плавал. В дальнем углу из двери сауны шел легкий пар. Не останавливаясь, Гарри направился туда и распахнул дверь. Саймон поднял глаза, и на его раскрасневшемся лице отразилось смущение.
– Отец? – удивился он, вглядываясь в густые клубы пара.– Что ты здесь…
– Мне надо поговорить с тобой,– сообщил Гарри, усаживаясь напротив сына на гладкое пластиковое сиденье.– Я должен извиниться.
– Извиниться? – недоверчиво переспросил Саймон.
– Я был не прав, когда накричал на тебя с утра. Прости.
– А-а.– Саймон отвернулся.– Да ладно. Не имеет значения.
– Нет, имеет. Ты пережил сильный стресс. Мне следовало это учитывать. Я ведь твой отец.
– Знаю,– ответил Саймон, не поворачивая головы.
– Ты бы хотел другого отца?
Гарри пристально посмотрел на сына. Тот промолчал.
– Я тебя не виню,– вздохнул Гарри.– Из меня получился тот еще папаша.
Саймон неловко поерзал.
– Ты…
Ты не обязан говорить что-то из вежливости,– перебил его Гарри.– Я знаю, что не состоялся как отец, шестнадцать лет от меня не было ни слуху ни духу, а потом вдруг – оп! – я начинаю маячить у тебя перед глазами каждый день. Неудивительно, что нам с тобой пришлось тяжело. Супруги уже давно развелись бы… Извини,– прибавил он, помолчав.– Больная тема.
– Ничего.– Саймон невольно улыбнулся и только теперь обратил внимание на внешний вид Пиннакла-старшего.– Пап, ты в курсе, что в парилке положено снимать одежду?
– Это если пришел попариться. А я пришел поговорить.– Гарри сдвинул брови.– Ну вот, свою часть я высказал, теперь твоя очередь. Скажи мне, что я замечательный отец, и моя душа успокоится.
Повисла долгая пауза.
– Если бы только…– наконец решился заговорить Саймон, но оборвал фразу.
– Что?
– Если бы только я постоянно не чувствовал себя неудачником,– торопливо произнес он.– Что бы я ни делал, все идет наперекосяк. А ты… В мои годы ты уже сколотил миллион!
– Неправда.
– В твоей биографии сказано…
– Чушь. В твоем возрасте, Саймон, я задолжал миллион. К счастью, я нашел способ вернуть долг.
– А я нет,– с горечью констатировал Саймон.– Я разорился.
– Допустим, разорился. По крайней мере, тебе не пришлось снимать с себя последнюю рубашку, чтобы расплатиться с кредиторами, и ты не приходил ко мне весь в соплях, умоляя помочь тебе выпутаться. Ты сохранил независимость. И я тобой горжусь. Я горд за тебя даже потому, что ты вернул мне ключи от квартиры. Да, я тогда жутко разозлился, но одновременно испытал и гордость.
Долгое молчание, воцарившееся в парной, нарушалось лишь дыханием обоих мужчин в горячем воздухе да изредка шипением пара, когда капли теплой воды дождем падали на пол.
– Я буду еще больше гордиться тобой,– нарушил паузу Гарри,– если вместо того, чтобы уйти, ты попробуешь наладить отношения с Милли. Это шаг, которого я в свое время не сделал, хотя должен был.
Отец и сын снова замолчали. Гарри откинулся назад, вытянул ноги и состроил гримасу неудовольствия.
– Признаться, ощущения не самые приятные,– сообщил он.– Трусы прилипли к заднице.