День? Два? Дольше? Скоро ей надоест играть в спасительницу.
Уйдет.
Уже ушла, пусть и обещала вернуться, но… обещания ничего не стоят.
Нет. Костер остался. И вещи. Значит, действительно вернется. Она молода, если судить по запаху. Серебро, вереск и мед. Мед и вереск. Серебра лишь капля.
Вереск рос на предгорьях Гримхольда. И по весне распускался цветами лиловыми, белыми. Кланялся ветру, дарил нежный аромат, которым даже местные туманы пахли. Летняя жара иссушала скалы, и запах становился тягучим, вязким.
А по осени в крепость привозили бочки с вересковым медом.
Оден помнит. Наверное. Он уже сам не знает, что из всего — память, а что — его фантазия.
Он понюхал свои руки, пытаясь разобраться с запахами. Собственный имел выраженные кислые оттенки, которые появляются у тех, кто болен. Правильно, Оден не здоров. Каша. Сажа — это с котелка. Металл. Прелые листья. Трава.
Надо сосредоточиться, пусть бы и тяжело. В голове туман и нос все еще забит, но кое-что уловить получается. Деревья. Некоторые близко, некоторые — дальше. Снова трава и снова листья, скорее всего — опад. Прошлогодний. Сейчас тепло, следовательно, или поздняя весна, или лето, или ранняя осень. Но осенью листва пахнет иначе. Все-таки весна или лето.
Какого года?
На травяном ковре — цветочные нити. Дальше — вода. Пожалуй, он сумел бы дойти до кромки и вернуться по собственному следу. Или… Оден принюхался.
Серебро, вереск и мед.
Узор поверх сухой листвы. И шепот деревьев будто подталкивает. Что может быть проще — пойти по следу? Это даже щенок сумеет. Или Оден боится?
Будь он и вправду щенком, не устоял бы перед искушением. Но его спасительница права: лес не безопасен. И мало ли, что встретится на пути.
Разочарованный шелест был ответом.
Пускай. Оден перевернулся на живот и прикрыл веки. Он умел ждать, и просто лежал, наслаждаясь теплом — отвык от солнца — и отсутствием стен. Нет больше клетки. И решетки над головой. Ошейника, не позволяющего опустить голову. И железа на руках, мертвого, тяжелого. Первое время Оден пытался от него избавиться. Альвов это забавляло.
И альвов нет.
Наверное, совсем нет, если его отпустили. Эйо вернется, расскажет, сколько времени прошло с падения Гримхольда… впрочем, он знает, что война была и что дети Камня и Железа одержали победу. А остальное — так ли важно?
Птица беззвучно соскользнула с ветки на кучу листвы и замерла, уставившись на пса выпуклым черным глазом. Ворон был стар и хитер. Его перья отливали чернотой, а на массивном клюве, который с легкостью проламывал черепа мышей, мелких птиц и даже молодых зайцев, уже проступили седые пятна. Впрочем, до той дряхлости, за которой следует смерть, ворону было еще далеко.
Последние годы были сытыми: война оставляла изрядно мертвецов, чтобы ворон раздобрел и сделался ленив. Оттого нынешняя весна его разочаровала.
И вот теперь такая удача…
Ворон прыгнул, подбираясь к добыче.
Остановился. Прислушался. Потер когтистой лапой клюв, готовый, однако, при малейшем признаке опасности взлететь. Но нет, мертвец был приятно мертв, вот только лежал неудобно, на животе. И до глаз добраться не выйдет. Впрочем, это были мелочи.
И решившись, ворон перелетел на плечо.
Уселся, впившись когтями в шкуру. Не такая она и толстая, ко всему уже подрана. И надо лишь выбрать рану шире, такую, сквозь которую проглядывало бы розовое мясо.
Ворон поднялся повыше и, примерившись, ткнул клювом в шею.
Добыча не шелохнулась.
Мертвый. Точно мертвый. И надо спешить, пока не набежали падальщики, к которым себя ворон никак не относил. Но вспомнив о конкурентах, разволновался. Разоренные гнезда не давали того ощущения сытости, к которому он привык. И нынешняя добыча — ворон распрекрасно помнил, что все мясные годы рано или поздно сменялись голодными — вполне могла быть последней. Он расправил крылья и ударил изо всех сил, вонзив клюв-щипцы в окно открытой раны. И зацепив кусок мяса, потянул.
Вот только вытянуть не успел. Тяжелая массивная лапа накрыла ворона. Пальцы сдавили грудь, хрустнули кости. И ворон с тоской вынужден был признать, что его обманули.
Подмяв птицу под себя, Оден потер плечо. Кажется, кровь пошла. Плохо: запах привлечет других хищников. И если с птицей Оден справился, то волка одолеет вряд ли… или медведя.
Нашарив костер, который почти погас, Оден зачерпнул горсть горячей золы и прижал к ране. Он привычно отмахнулся от боли, куда более слабой, чем та, которую ему приходилось испытывать, и занялся добычей. От птицы пахло птицей и немного — падалью. Крупная. Весит не меньше двух стоунов. Перья жесткие. Есть когти, но не такие, как у соколов, и клюв прямой.