- Я не Сашенька, я Алекса, и мы с вами друг друга никогда не поймем! – Алекса отвернулась, давая ему понять, что больше говорить не намерена.
Карелин кивнул, коротко поблагодарил девушку за потраченное на него время и ушел с непонятным осадком на душе.
* * *
Но вовсе не от Карелина Павел Николаевич узнал о новом побеге Анны. Эту ужасную для него весть принес государю его секретарь, Михаил Иванович, которому, в свою очередь это стало известно от работников службы внутренней разведки. Выслушав Киселева, государь ничего не сказал, а лишь изменился в лице, сильно побледнев. Он велел немедленно позвать к нему великую княгиню.
Анастасия Павловна в это время только успела проводить ночевавшего у нее Грозовского, и совершала свой утренний туалет, пребывая в прекраснейшем расположении духа. Выслушав требование Киселева немедленно прийти к государю, княгиня не дрогнула ни одним мускулом – она ожидала этого и ничуть не была напугана. Анастасия Павловна, не торопясь, оделась и отправилась к отцу. Уверенность в собственной правоте и неминуемой победе душила в ней зачатки тревоги.
Павел Николаевич сидел за столом, опустив голову, и глядел на нее исподлобья. Всего раз в жизни Анастасии Павловне пришлось видеть отца таким же разгневанным – восемнадцать лет назад, когда он получил письмо от принца Искандера, после которого решил отобрать у нее новорожденную дочку Анечку. Тот же самый кровяной гнев в глазах.
Анастасия Павловна видела, что государь винит во всем ее, но не боялась.
- Вы звали меня, Ваше Величество?
Павел Николаевич не ответил. Забыв свою хромоту, он вышел из-за стола, подошел к дочери и заглянул в ее спокойные серые глаза. Она даже на самую крошечную долю не понимала масштаба трагедии, переживаемой им. А он буквально видел, на себе чувствовал, как через считанные годы его страна, которую он строил без малого тридцать лет и любил, как иные не любят своих детей, будет разваливаться на куски. Боль терзала тело и разум государя, а его дочь смотрела на него бесстрастной победительницей.
И Павел Николаевич не выдержал, сорвался так, как не срывался никогда. Он схватил Анастасию Павловну за предплечья, так сильно, что на ее руках потом появились синяки, и стал трясти, безумно крича:
- Что ты сделала! Что ты сделала! Ты хоть понимаешь, что ты сделала?!
Но, казалось, она не понимала, или наоборот понимала слишком хорошо. Ее глаза говорили: «Делай со мной, что хочешь жалкий безумный старик. Ты все равно уже проиграл».
Павел Николаевич хотел убить ее, задушить собственными руками, вот только руки эти стали дрожать, а вместе с ними и все его тело. Хватка разжалась сама собой, он отступил на шаг, а Анастасия Павловна, продолжала смотреть ему в глаза, ужасная в своей безнаказанности. Государь хотел что-то сказать, но его глотка могла выдавить лишь хрип, язык перестал слушаться. Только теперь он осознал, от чего эта дикая слабость – его голова разрывалась от металлического звона и густой боли, наполнявшей ее изнутри.
Павел Николаевич повалил на пол. Коченеющее от боли тело не слушалось. Одни глаза, которые, казалось, сейчас вылезут из орбит, продолжали осмысленно смотреть на великую княгиню. А она оставалась недвижимой. С поразительным спокойствием айсберга Анастасия Павловна наблюдала за мучительными корчами старика на полу. В этом бездействии она чувствовала власть и упивалась ею.
- Я сделала все, что могла и хотела, - ее голос звучал неестественно спокойно.
Выждав несколько минут, пока государь окончательно перестанет двигаться, Анастасия Павловна закричала своим обычным звеняще-громким голосом:
- Кто-нибудь! Врача! Государю плохо! Кто-нибудь, помогите!
Она упала на пол, закрывая лицо руками, и все кричала, кричала – удивительно правдоподобно. На крики прибежал, Киселев, Грозовский, слуги. Началась суматоха, которую во всех смыслах правильнее было бы назвать анархией.
Когда Григорий Карелин вышел из комнаты Анны, он первым делом направился к государю, чтобы немедленно доложить об открытой и бессовестной измене его дочери и военного министра. Однако, в кабинете Павла Николаевича, тайный советник нашел около десятка людей в белых халатах, которые сновали друг за другом и толкались вокруг своих чемоданчиков.