Маленькая Элеонора попискивала и гукала по дороге в Харлингскую церковь, где ее должны были крестить. Сейчас она покоилась на руках крестной матери, миссис Марш. Певерил уже успел сделать легкий набросок с ребенка и представил его на суд любящим родителям.
Флер сказала, что она никогда прежде не видела столь очаровательную малышку, которой дала свое собственное имя — Флер.
— Элеонора-Цветок, мы так и назовем ее, — произнес Певерил.
Однако восприимчивая и чувствительная Шарлотта заметила легкую печаль в глазах Флер, когда та рассматривала младенца во время крещения. Ее губы дрожали, и Шарлотта подумала: «Сейчас она вспоминает о трагедии, связанной с рождением и смертью ее собственного ребенка. Я же счастлива!»
Впервые за все время общения с Вивианом Шарлотта узнала, что значит чувствовать себя счастливой. Вивиан не выказывал даже намека на свое прежнее поведение. Казалось, от недавнего злобного существа теперь не исходило ничего, кроме добра и благожелательности.
Довольно сложно было подобрать для малышки крестного отца. Вивиан признал, что немногие из его близких друзей смогли бы должным образом соответствовать положению опекуна его дочери. Наконец выбор пал на лорда Марчмонда, на яхте которого Вивиан путешествовал перед своей женитьбой.
Марчмонд, сын и наследник маркиза Энгсби, глостерширского аристократа, был веселый молодой человек двумя годами старше Вивиана, обладающий более ровным характером. Когда он вернулся в Англию и узнал, что молодой Чейс женился на девушке, о которой он даже не слышал, тем более помня клятву Вивиана, что тот останется холостяком, насколько это будет возможно, Сесил Марчмонд был крайне удивлен. Он полюбопытствовал насчет происхождения Шарлотты и, получив уклончивый ответ, больше не расспрашивал приятеля. При первом же знакомстве с Шарлоттой он нашел ее сказочно красивой, ее какое-то детское обаяние и непосредственность очень понравились ему. И он счел за честь впервые в жизни стать крестным отцом. Он привез в подарок малютке Элеоноре огромную серебряную позолоченную ванночку для обряда крещения. Она была выставлена напоказ вместе с другими подарками.
Шарлотте понравился лорд Марчмонд. Он был некрасив, с ярко-рыжей шевелюрой, но очень скромен, несмотря на свое блестящее происхождение. Он мог быть временами озорным и лукавым, с удовольствием поглядывал на красивых девушек, но никогда не оказывал дурного влияния на Вивиана. Правда, когда тот впервые познакомился с лордом Марчмондом, ему прежде всего было лестно узнать, что Сесил очень богат.
Сесил подошел к дивану, на котором лежал больной приятель, и завел с ним непринужденную беседу.
— Когда же мы вновь увидим тебя в добром здравии, дружище? — осведомился он.
— Старина Кастлби говорит, что меня не увидят прогуливающимся до конца месяца, даже на костылях, — ответил Вивиан.
— Наверное, тебе крепко досталось, — заметил Марчмонд.
Вивиан протянул руку к Шарлотте и печально-нежно взглянул на нее.
— Меня поддерживает лишь любовь моей жены, — вкрадчиво промолвил он.
Лорд Марчмонд приподнял брови. Он подумал, долго ли еще Вивиан пробудет в этом благочестивом состоянии. Однако когда он посмотрел на Шарлотту, одетую в светло-синее платье, то нашел ее очаровательной, и его вовсе не удивило, что друг так влюблен в свою жену. Потом Вивиан добавил:
— Как только я смогу встать на костыли, я устрою шумный бал. Ведь столько лет в Клуни не давали балов…
— Но, милый мой, ты же не сможешь танцевать… — начала Шарлотта.
— Неважно, — возразил Вивиан. — Я смогу наблюдать за танцующими. А вы с Сесилом откроете этот бал.
Почувствовав приступ непривычного легкомыслия, полная радостного волнения, Шарлотта ответила:
— О, это было бы прекрасно, не правда ли, Сесил?
— Да, разумеется, — кивнул тот.
— Значит, все превосходно. Договорились, — радостно произнес Вивиан, откидываясь на подушки.
Правда, он уже не чувствовал такой благостности, как это могло показаться со стороны.
Ибо большую часть дня был занят бесконечной демонстрацией своих добродетелей. Когда он обнимал Шарлотту, то чувствовал прежнюю страсть, с которой ухаживал за ней примерно год тому назад. Однако за желанием казаться образцовым праведником пряталось и чувство раздражения. В нем постепенно назревала скука, которая беспокоила его не менее, чем сломанная нога. Воспоминания о случившемся в церкви постепенно начинали вянуть. Его нынешняя жизнь не была такой бурной, как того требовала его подлинная натура. Он осознавал, что не сможет довольствоваться одной-единственной женщиной. А ведь в дни их примирения с Шарлоттой ему казалось, что отныне для него более чем достаточно обладать своей молодой женой. Когда он смотрел на служанку Гертруду, то с сожалением думал, что она слишком проста и к тому же словно вареная. Он скучал по Сюзанне и сожалел теперь, что разрешил уволить ее.