«Увы, моя бедная малютка, — думала она. — Увы, ибо вся моя страсть сгорела дотла и мне остался лишь пепел отчаяния».
Доминик поднял голову, закрыл томик Китса и взглянул на нее.
Он тоже наслаждался этим солнечным теплым утром. И радовался, что делит его с этой умной, обаятельной молодой женщиной. Ему трудно было поверить, что она чья-то жена и уже мать. Сейчас на ней не было роскошного парчового платья и бесценных бриллиантов. Сегодня Шарлотта выглядела подростком, ее каштановые волосы были просто зачесаны назад и подвязаны бархатной лентой. Да, в простеньком лилейно-белом платьице она напоминала ему ребенка, единственным украшением которого была тоненькая золотая цепочка, обрамляющая точеную лебединую шею.
Она выглядела такой беззащитной, такой печальной; это зрелище было для него мучительно.
Шарлотта взглянула на Доминика. Он увидел в ее глазах невыплаканные слезы. Что-то страшное тяготило ее мысли и душу.
И он невольно приблизился к ней.
— Леди Чейс… Шарлотта… разрешите мне называть вас так, ибо по возрасту я мог бы годиться вам в отцы… — начал он.
Тут она перебила его, все же поборов смущение:
— Едва ли это так, мистер Ануин.
— Тем не менее я намного старше вас. Разве вы не могли бы считать меня вашим старшим братом и называть меня Доминик?
— Мне бы очень хотелось… — прошептала она.
— А я считал бы вас моею любимой младшей сестрой, — продолжал он. — Ибо, похоже, с самого начала мы обнаружили, что у нас очень много общего. А возможно, мы два человека, которые стоят в стороне от остального мира.
Ей очень понравилась мысль о родстве их душ, но она лишь поникла головой. Ее изящные пальцы нервно перебирали складки на платье.
— Я и так знаю, что нахожусь в стороне от остального мира, но многого не смогу объяснить вам, — дрожащим голосом проговорила она.
Его тревога неимоверно возросла.
— Вы нуждаетесь в друге? Мне отвратительна даже такая мысль, но неужели у леди Чейс нет друзей?
Теперь она подняла лицо. Он прочел неприкрытую боль в ее взгляде, и это поразило его до глубины души.
— О Боже, значит, я оказался прав! — воскликнул он. — Вас постоянно мучает какая-то тайна. О, мое бедное дитя, смогу ли я вам чем-нибудь помочь?
— Да, я познала горе, но никто в мире не сможет помочь мне, — сдавленным голосом проговорила она.
— Вы уверены? Не забывайте, я член Парламента, человек, который имеет дело с людьми как низкого происхождения, так и высокого. И я знаю жизнь не только по замку Клуни или усадьбе Энгсби, я знаю, что такое горе и нужда, нищета и обреченность. Мне часто приходилось спускаться на самое дно, и я способен распознать и понять беду. К тому же, кто страдал больше, чем я сам, — вдруг добавил он тихо. — Если это поможет, доверьтесь мне, и я буду только счастлив. Наверняка смогу найти какой-нибудь выход из положения.
Наступила тишина. Шарлотта боролась с собой. Еще ни разу она не чувствовала большего желания рассказать кому-нибудь обо всем, что произошло между ней и Вивианом, обо всем, что происходит сейчас. Больше всего ей хотелось поведать свою тайну Доминику Ануину, ибо она ни на йоту не сомневалась в преданности этого человека. Но она была верной женой. Вивиан — муж и отец их ребенка. Иногда она даже винила себя в том, что характер Вивиана ухудшился. И, что бы там ни было, она не должна жаловаться постороннему человеку, даже такому, который так сильно располагал к себе. Спустя несколько секунд она прошептала: