И вновь Куинли переглянулись. Проницательный взгляд Гарри заметил, что Кэт стала вдруг очень расстроенной. В нем начала расти сильнейшая тревога, но тут вмешался молодой Том:
— Нам нельзя оставаться здесь, на этом жутком ветру, дорогой сэр Гарри. Мы все, кто знаком с вами, так рады вашему воскрешению из мертвых! Но боюсь, те сведения о Флер, что мы можем предоставить вам, никак не назовешь хорошими.
— Еще раз докажите мне, что она жива! — обратился Гарри к Кэтрин. Из ее глаз текли слезы.
— Да, жива, да, но…
— Когда вы в последний раз виделись с ней? — снова перебил ее встревоженный не на шутку отец.
— Полгода назад, — ответила Кэтрин. — Когда мы с Томом приезжали в Лондон. Большую часть года мы проводим в нашем загородном доме.
— Значит, Флер в Лондоне? Я могу увидеть ее сегодня вечером? Значит, она не в Кадлингтоне? — Гарри задавал вопросы один за другим.
— Давайте лучше зайдем в дом моей тетушки и поговорим там, сэр, — предложил Том, а тем временем дворецкий распахнул входные двери. Все трое вошли в ярко освещенный вестибюль.
Когда леди Куинли узнала о том, что произошло, она тут же предложила сэру Гарри свое гостеприимство, хотя до этого ни разу не виделась с ним, только неоднократно слышала о нем от матери Тома.
Спустя несколько минут Гарри сидел в просторной гостиной, медленно пил вино, грея руки у камина и погружаясь в ужасную правду — в той степени, в какой о ней были осведомлены Кэт и ее супруг.
Глава 25
В тот самый час, когда Гарри Роддни слушал молодых Куинли, Флер, бывшая некогда леди Сен-Шевиот, грациозной походкой перешла занесенную снегом улицу и постучала в дверь дома, который они с Певерилом делили с гостеприимными Тейлорами.
Ее впустила Раббина. Маленькая служанка из Уайтлифа выглядела совершенно такой же, как прежде, если не считать ее новенького накрахмаленного платья, фартука и маленького гофрированного чепца.
От мороза Флер раскраснелась. Она остановилась в прихожей, чтобы отдышаться. С ее запястья свисала на ленте шляпная коробка, а под мышкой другой руки она держала сверток. Здороваясь с Раббиной, Флер воскликнула:
— Бог ты мой, какой сегодня день! Снова пошел снег, а ветер просто невыносим! Дома ли хозяева?
— Нет, мадам, они ушли, — ответила Раббина, принимая сверток и коробку у молодой леди, которая быстро прошла в комнаты, с радостью отметив, как в них тепло. В эти февральские дни темнело очень рано, и Раббина поспешила зажечь свечи и поставить их на стол в столовой, где Флер развязала шляпную коробку.
— Теперь у меня есть все необходимое. А где мистер Марш?
— С час назад он рисовал, но сразу после того, как вы отправились за покупками, позвал меня и сказал, что ему недостаточно света, поэтому он не сможет закончить портрет.
— А потом? — спросила Флер, расправляя складки на своем сером кашемировом платье.
— Потом, мадам, мистер Уоррен… ну, тот джентльмен, что частенько здесь бывает… зашел за мистером Маршем. И они вдвоем куда-то в спешке ушли. Простите, мадам, но мне показалось, что мистер Марш был расстроен.
— Расстроен, Раб? Что ты хочешь этим сказать?
— Я слышала, как он сказал: «Боже, Уоррен, вы весьма озадачили меня и сильно обеспокоили». А еще мистер Уоррен говорил о каком-то знатном джентльмене, чьи агенты отказались поверить мистеру Уоррену на слово, что эта картина не для продажи. Но больше я ничего не расслышала, мадам. Надеюсь, я не поступила дурно, подслушивая?
— Все правильно, Раббина. Теперь можешь идти, — сказала Флер.
Она стояла в растерянности, размышляя о том, что только что услышала. Положив руку на каминную доску, Флер задумчиво смотрела на огонь. Пламя в камине и мягкий свет стоящих на обеденном столе трехсвечных канделябров противостояли мрачности февральского дня. Отражение Флер в зеркале, висящем над камином, говорило о небольших изменениях в ее величественной красоте, которую так обожал и изображал на холсте Певерил, находясь в башне Кадлингтона. Теперь, когда Флер вот-вот исполнится двадцать один год, к ней снова вернулась исключительная изысканная прозрачность кожи, а волосы вновь приобрели золотистый оттенок. С одной стороны ее локоны сдерживала заколка. Теперь Флер уже не была той запуганной девочкой, которую Певерил увидел в первый раз. Она обрела счастье здесь, в этом скромном славном доме, с Певерилом и его друзьями.
Она опять задумалась о том, что сообщила ей служанка. С чего это Певерил ушел в состоянии, отмеченном Раббиной как «расстройство»? Что мог сказать ему Уоррен?