Леди Чейс не помнила такого жаркого лета. Если бы она хорошо себя чувствовала, то наслаждалась бы этим зноем. Но она сильно недомогала и лишь апатично возлежала в шезлонге в своем будуаре. Так она проводила большую часть суток.
Ханна непрестанно хлопотала возле хозяйки. Друзья, навещавшие ее светлость, удивлялись ее бледности и сетовали на то, что она сильно похудела.
Часто приходил доктор Кастлби, прописавший миледи сильнодействующее лекарство. Он умолял ее показаться специалисту из Лондона, однако леди Чейс наотрез отказывалась. Никакой доктор, пусть даже самый знаменитый, не сможет вылечить ее сейчас, говорила она, твердо веря в это. Вопрос времени — сколько еще мучительных приступов сможет вынести ее истерзанное сердце.
Вивиан же тем временем ничего не знал о состоянии матери; она скрывала от него всю серьезность своей болезни. А он особо не беспокоился о ней. Он приехал из Оксфорда только на сутки и сразу же поспешил на встречу с приятелем графом Марчмондом, у родителей которого была яхта. Граф пригласил его прокатиться с ними в Бриндизи.
Хотя леди Чейс очень хотелось побыть в обществе сына, она была почти рада тому, что он уезжает. У нее не было больше сил притворяться перед Вивианом, делать вид, что находится в полном здравии, с энтузиазмом выслушивать рассказы о его занятиях или выносить страшный шум, который создавали гостившие в замке приятели сына.
Она умирала. И понимала это.
Единственный человек, с которым она продолжала ежедневно видеться и чье присутствие никогда не утомляло ее, была Шарлотта. Такой высокообразованной женщине, как Элеонора Чейс, знания и успехи девушки в учебе приносили чувство глубокого удовлетворения. Однако в эти дни уроки чаще происходили в будуаре, где миледи возлежала в шезлонге.
Сегодня, ожидая Шарлотту, леди Чейс находилась в большом смятении. Прежде всего ей приходилось мало-помалу расставаться с иллюзиями относительно Вивиана, ибо она замечала, как с каждым днем характер сына и его поведение становятся все хуже и хуже. Его лень, нежелание любой ответственности, безмерная расточительность и неукротимая тяга к вину — все становилось очевидным для матери. В конце семестра она получила письмо от его оксфордского наставника, где в самых категоричных выражениях говорилось о том, что лорд Чейс нуждается в более жесткой дисциплине. Также наставник писал, что надеется на изменения в образе жизни Вивиана, особенно после его совершеннолетия.
Мать печально твердила сыну о «надеждах» его наставника. Про себя же она содрогалась при мысли о грядущем дне рождения сына, а главное — о связанных с ним последствиях. Ведь у нее оставалось только одно средство воздействия на сына. Вивиану было неведомо весьма мудрое решение покойного лорда Чейса, который составил свое завещание таким образом, что его сын не имеет права войти в управление своим состоянием, пока ему не исполнится двадцать пять лет. До тех пор ему будет выделяться лишь денежное пособие, а мать и генерал останутся его опекунами. «Слава Богу, что осмотрительный отец Вивиана обладал даром предвидения», — печально думала миледи.
Леди Чейс не только разочаровалась в сыне, ее также угнетали дурные предчувствия относительно Шарлотты. За последние два месяца ее воспитанница очень изменилась. Стала выше ростом и сильно похудела, что, вероятно, и объясняло ее постоянную бледность. Однако горестное выражение ее лица тревожило миледи, ибо Шарлотта выглядела так, словно наедине с собой часто плакала. Она приходила на уроки с опухшими веками и покрасневшими глазами. Когда леди Чейс спрашивала ее, что случилось, ответ всегда был одинаков: «Ничего, миледи… просто я очень страдаю от жары».
Может, конечно, это так и было, но леди Чейс не очень-то верилось, что шестнадцатилетняя девушка столь мучительно переносит несколько непривычную жару. Кроме того, изменилось и поведение Шарлотты. Раньше она часто смеялась, на щеках ее появлялись очаровательные ямочки, она поистине радовалась жизни. Всегда бодро и весело разговаривала со своей наставницей. Теперь же Шарлотта была чрезвычайно серьезна, часто нервничала и, казалось, еле-еле высиживала до конца занятий.
Ханна, как всегда, неохотно пропуская Шарлотту в священный будуар миледи, открыла ей дверь.
Леди Чейс протянула свою тонкую белую руку, чтобы ученица, как было принято, поцеловала ее, перед тем как усядется за книги.
Однако сегодня девушка не подхватила руку миледи. Она стояла словно в оцепенении, дрожа всем телом, и была настолько бледна, что ее светлость даже приподнялась на подушках, воскликнув: