Ее муж сидел рядом и тоже молчал, украдкой поглядывая на нее. И все же до чего она красива в прелестном голубом костюмчике с кокетливым жакетиком в стиле болеро, который был сейчас таким модным! А эти гипюровые кружева, украшающие ее нежную лебединую шею! И очаровательная соломенная шляпка с шелковыми цветочками и прозрачной французской вуалью, бантом подвязанная под подбородком! Шарлотта держала в руке изящный складной веер, которым постоянно обмахивалась. На коленях у нее лежала плиссированная накидка из тафты. День был ненастным, постепенно смеркалось.
Она едет во Францию! Шарлотте трудно было представить такое. С ними ехали и их слуги, личный слуга Вивиана Браунинг и Эстер, одна из служанок Элеоноры Чейс, проработавшая несколько лет под руководством Ханны. Она была прекрасной вышивальщицей и вот теперь стала служанкой новобрачной.
Шарлотта посмотрела в окно и увидела, что карета проезжает мимо домика Форбзов. Девушка с грустью вспомнила о своем счастливом детстве, проведенном с ее милыми приемными родителями. У дороги стояли несколько слуг, они приветливо помахали на прощание руками и бросили ей цветы. Так они и стояли под дождем, глядя вслед удаляющемуся экипажу, пока он не скрылся из вида.
Шарлотта помахала им в ответ, пытаясь улыбнуться в знак благодарности, однако чувствовала, что все случившееся с ней превращается в какой-то нескончаемый фарс. Да какая же она невеста? Какого счастья она может ожидать? И разве законный брак с Вивианом не истинная пытка вместо блистательного будущего, которое ей предрекала Нан? Элеонора Чейс считала, что она поступила правильно. Наверное, с этической точки зрения так и было, но во всех других отношениях — неверно. Ибо все случившееся — насильственный союз между двумя существами, чувства которых друг к другу из безумной страсти превратились в обоюдную ненависть и презрение.
Она с грустью думала, что могла бы испытывать сегодня блаженство, если бы относилась к Вивиану так, как раньше; а если бы и он любил ее, то это была бы во всех отношениях истинно счастливая свадьба и, думая о будущем, она не содрогалась бы от дурных предчувствий, охвативших ее в эти минуты.
Ей стало еще хуже, когда наконец они вошли в огромный особняк на Итон-Сквер, где должны были провести ночь, ибо к ней мгновенно пришли яркие воспоминания о том, как ее, маленькую Шарлотту, привезла сюда леди Чейс. Она вспомнила совсем еще тогда юного сына ее светлости, которого впервые увидела той туманной неуютной ночью. С горечью и болью она вспоминала тетушку Джем и дядю Альберта, всю свою прежнюю жизнь в убогом домишке в Пимлико, где было так неуютно и бедно, но все же по-своему счастливо. Тогда она еще не ведала, что ждет ее впереди.
Сегодня же, когда муж вносил ее на руках в этот огромный дом, она думала, как очарователен был Вивиан совсем юным мальчиком. И скажи кто-нибудь тогда, что она станет его женой, ей показалось бы это невозможным, нереальным.
Дворецкий отвесил им низкий поклон; все слуги выстроились в ряд и кланялись, приветствуя жениха и невесту. При этом все испытующе взирали на новоявленную леди Чейс.
Шарлотта отвечала вежливой улыбкой. Вивиан же принимал приветствия слуг с надменным, усталым выражением лица, ибо перед ним была всего лишь его челядь.
Слуга Браунинг и молодая Эстер занялись поклажей. Тем временем новобрачные отправились по лестнице наверх, в приготовленные для них покои.
Шарлотта оглядела огромную спальню: обои на стенах были в цветочек, на окнах — темно-синие атласные занавески. Все показалось ей неуютным, помпезным. Вивиан не нашел ничего лучшего, как показать на огромную кровать с пологом на четырех столбиках и, раздвинув полог, сообщить:
— Дорогая, мне сказали, что я родился на этой кровати. Вообще-то роды должны были произойти в Клуни, но, по-моему, моя святая матушка тогда приехала в Лондон к отцу, находившемуся здесь из-за каких-то государственных дел, совсем забыв о том, что я должен появиться на свет, и ей пришлось остаться.
— Неужели? — холодно произнесла Шарлотта, развязывая бантик шляпки и стягивая перчатки.
Ей не хотелось обсуждать рождение Вивиана, равно как и думать о том, какие муки испытывала при этом его мать, которую он только что назвал «святой». Ибо это вызвало бы у нее недомогание. К тому же ей очень хотелось остаться одной, чтобы к ней могла зайти ее служанка и помочь распустить тугую шнуровку корсета, из-за которого она едва дышала. Ведь Шарлотта не привыкла к тугому корсету и сожалела, что была вынуждена сейчас одеваться, повинуясь требованиям моды. Носить турнюр казалось ей странным и нелепым.