— Это как? — мне действительно было интересно.
— Он, по сути, отстранил меня от всех важных решений, оставил на мне только техническую часть. А сам всем говорит, что фирма его, а не наша. Общие знакомые уже думают, что я у него на зарплате.
— А ты пытался поговорить с ним по душам, выяснить все?
— Ну да, — в тоне Егора слышалась растерянность. — Он отвечает, что управлять всем должна одна голова, а сиамские близнецы не выживают. Ты слышала про таких близнецов?
— Читала.
— Ну вот, — продолжил Егор. — И получается, что вроде он прав, заботится обо мне, разгрузил от административных дел, оставил себе все самое проблемное. Только я уже не контролирую финансы, и это мне не нравится, потому как умные люди говорят, что если кто управляет денежными потоками, то, значит, бизнес принадлежит ему.
— Звучит правдоподобно, — кивнула я. Слова «денежные потоки» вошли в мою подвыпившую голову сказочной музыкой. Они звенели, как весенний ручей, низвергались, как водопад, осененный радугой счастья, их мелодичный шелест ласкал мой слух, так что я на некоторое время отвлеклась от монолога Егора, и опомнилась только, когда он закончил совсем грустно: — …все мои связи, и если меня не станет, ничего не изменится.
— А тебе не приходила в голову мысль разделиться? — сказала я.
— И потерять всю клиентскую базу? — обреченно поднял глаза Егор. — Строить заново всю структуру, финансы, менеджмент? Все, что нарабатывалось столько лет огромным трудом? Нет, это не выход.
И до меня дошло, что Егор жаждет спокойной и безбедной жизни, что он не хищник, а усталый неудачник, чьи морщины есть не что иное, как печать крушения. Черт, вдруг подумала я, неужели меня тянет к неудачникам? Ведь и Вадик был такой, и папа после Чернобыля. Но у папы это был удар судьбы, подлый удар ниже пояса, а ведь эти–то двое запросто могли бы спастись! Проще всего плакаться, когда вокруг твоей лодки плавники акул. Но какой–нибудь Потап остервенело навалился бы на весла, и по крайней мере, он бы погиб сражаясь. Но я не могла бы полюбить Потапа, а Егора — могу. Или мне так только кажется?
Позже, когда Егор заснул, я с нежностью глядела на его сухое тело, на седые пряди, почти закрывшие лицо. На его худощавых ногах просвечивали сквозь бледную кожу варикозные вены, и я думала, что мне хорошо с ним, именно потому, что в нем нет зла и подлости, и это, может быть, важнее всего. А, может быть, и нет, змейкой вползла мне в голову другая мысль, о том, что я снова не с тем человеком, и делаю что–то не то. Слишком уж велика была пропасть между мной, провинциальной девушкой по вызову, и Егором, коренным москвичом с дворянскими корнями, который умел вести себя, как аристократ, был умен, эрудирован, и казался столь же далеким от меня, как моя дешевая бижутерия была далека от перстня Фаберже, украшавшего безымянный палец левой руки Егора.
На следующий день нас вызвали на заказ и оставили вместе с Дилярой сразу на пять часов. Клиенты были вроде бы такие же спокойные и образованные люди, как Егор, даже его сверстники. Нам поставили задачу: лежать и не шевелиться. На моем плоском животе клиенты играли в карты, а на более пухлом брюшке Диляры поставили угощения — бутерброды, конфеты, нарезанный лимон. Бутылку дорогого коньяка разместили у нее между ног, и каждый раз, когда кто–то тянулся за выпивкой, ее щипали за самые интимные части тела. От меня же требовалась полная неподвижность, и однажды, когда я пошевелилась, и прикуп свалился с моей груди, мне обещали, что за еще одну подобную оплошность мне затолкают бутылку во влагалище. Сказано это было настолько буднично, холодным тоном повелителя жизни, что я едва не расплакалась. Эти люди, несмотря на их интеллигентный вид, умные фразы и тонкие шутки, казались мне гнуснее оравы кавказцев и их напором и жестокостью. Мы для них были даже не мясом, а просто столиками для забав, существами без душ и мыслей.
— Ну что, — сказал один из игроков, когда карты еще не были в очередной раз сданы, — пора разрядиться.
С этими словами он ущипнул за сосок Диляру и приказал ей выйти в соседнюю комнату. Поднимаясь, она нечаянно опрокинула одну из тарелок, которые сняла с живота и поставила рядом на узкий столик. Резкий удар по щеке прозвучал в ту же секунду, и тут же спокойным тоном ей пообещали выбить зуб, если такое повторится. Когда Диляру увели, оставшиеся картежники решили, что грех будет не пристроить к делу и меня. Кинули жребий: старшая карта была вытянута самым пожилым из игроков, и он завел меня в ванную. Я знала, что он проигрывает, и старательно пыталась поднять его увядший орган, однако все мои усилия пропадали впустую. Пора было делать нестандартный ход.