- Вероятно, - Кристоф устало согласился, умалчивая, что в эти заботы замешан и бастард. По мнению клириков, король должен был определить мальчика в монастырь еще в его детстве - очищать свое греховное происхождение, потому Кристоф предпочитал не заговаривать с ними о сыне.
- Боюсь, это не такое простое дело, - продолжил клирик, проследовав за взором короля, - банкротство князя Голдиса привело ко множеству слухов при дворе, и текущее положение его дочери приведет к тому же.
- Слухи могут быть необоснованными, - проговорил Кристоф, наконец, взглянув на своего собеседника. Его злило и забавило одновременно то, что клирик говорит о слухах, как придворный, а не как адепт религии самопожертвования и всепрощения, - я полагал, нам стоит держаться правды и относится с добротой к своим ближним. И уж точно не судить их за житейские невзгоды. Разве Святой не призывал нас к любви и пониманию?
- Конечно, Ваше Величество, - архиепископ вежливо улыбнулся, - но он также наказал нам следовать заветам. А князь Голдис нарушил один из важнейших, когда пресек собственную жизнь.
- Надеюсь, вы помните, что говорите о моем старом друге? - Кристоф начал искренне злиться. Каким бы высоким ни был его сан, архиепископ не смел упрекать Джереми! Затаенное чувство вины стократно усиливало гнев. Кристоф все еще думал о том, что не помог другу, когда тот в нем нуждался. Что отчасти из-за его бездействия князь Голдис увидел в петле свой единственный выход.
- Я не хотел обидеть вас, Ваше Величество, - как большинство высоко положенных, архиепископ знал, когда следует отступить. Но как, опять же, большинство, не мог отступить без никем не прошенного и в чем-то даже оскорбительного нравоучения, - но, возможно, вы оказываете юной княгине медвежью услугу, и ей куда лучше было бы в стане церкви, под попечительством монахинь и протекцией Святого.
Кристоф оторопел от такой наглости. Церковь Святого натерпелась лишений при его отце и теперь, кажется, пыталась отыграться!
Архиепископ поспешно попрощался с монархом и ушел, не дав ему и шанса на ответ.
- Сделать из княгини монахиню - хорошая идея, - раздался вдруг голос принцессы Лилиан, - и под шумок забрать себе все княжество, - она саркастично дернула бровками и резонно заметила, - уверена, Церковь давно мечтает заполучить северные земли и искоренить местных язычников.
Кристоф не думал об этом с такой стороны... И удивился, что его молодая дочь так точно просчитала намерения клириков.
- Тебе не стоит заботится о политике, - тем не менее сказал он, - лучше думай о предстоящей свадьбе и счастливой замужней жизни, - он покровительственно сжал ее ладошку.
Принцесса недовольно прищурилась, но кивнула.
- Конечно, отец, - сказала она, устремляя пристальный изучающий взгляд на танцующую с бастардом княгиню Дурхама, - конечно...
Мирна чувствовала, как трясутся ее руки, пока она двигалась в танце с прекрасным партнером. Она была рада, что граф догадался: та беседа с другой леди грозила обернуться чем-то для нее крайне опасным и компроментирующим, но в то же время ей совсем не нравилось, что теперь она у всех на виду и под еще большим вниманием.
Вероятно, общение с бастардом короля не поможет побороть слухи и, напротив, окончательно растопчет ее репутацию, но княгиня просто не могла отказать этому мужчине.
Застенчивая девушка, не смела поднять взор на его лицо, снова увидеть эти пронзительные грустные глаза и уставилась в его крепкую широкую грудь.
Даже этой, казалось, бы, обычной встречи взглядами хватило б, чтоб она вспыхнула, как если бы в зале внезапно начался пожар.
Грегор же чувствовал, будто по венам пустили раскаленный металл. Он глядел на копну рыжих волос, думая, что они мучают его сильнее, чем истязало бы пламя преисподней. Он чувствовал нетерпение. Ему удавалось увидеть лишь розовые щечки партнерши, а хотелось, неописуемо сильно, увидеть ее глаза и губы. Он мог держать ее лишь за талию и за руку, как диктовал танец. Но мечтал исследовать пальцами все ее тело.
В голову полезли глупые мысли. Сами собой стали вспоминаться слухи, которые он же презирал. За двадцать два года к ней так никто и не притронулся. Так ли это? Гуляла ли она с ухажерами втайне от родителей, как делало это большинство знатных девиц? Целовалась ли она? Позволяла ли она обнимать себя неприлично крепко и прижиматься опасно близко?
Она так робела сейчас перед ним... Девушки, хотя бы немного познавшие вкус мужской ласки, так не робеют.
Неужели это правда?
И если да... То какова она на вкус? Как перебродившая ягода, сладкая и слегка хмелящая? Или она иссохла и давно потеряла всю свою прелесть?