Но я никому из них не сочувствовала, не потому что, мне не было их жалко, наоборот, мне хотелось обнять их, сказать, что все будет хорошо, что солнце будет сиять только для них. Но я не умела сочувствовать. Меня никто этому не научил, никто не показал, как это надо делать. Поэтому я кидала редкие взгляды на соседок по палате и подавляла вздохи, смотря в облупившийся потолок.
Мама навещала меня после работы в течение всей недели. Но делала она это не от большой любви ко мне. Нет, она хотела показать своему новому ухажёру, что она заботливая мать, которая искренне переживает за свое дитя.
Но у нее это плохо получалось. Но, если честно, мужчине, который каждый день приходил в больничную палату с мамой, было все равно.
Его звали Руслан. Это он был в тот вечер у нас дома, когда я полуживая приползла из парка.
Руслан был брюнетом с густыми бровями и карими глазами. Он приносил пакет с фруктами, ставил их на тумбочку рядом с моей кушеткой. Затем отходил к окну и оттуда смотрел на то, как мама старательно хлопочет около меня.
Руслан был довольно высоким, хорошо сложенным, дорого одет. Ему явно было по барабану на мое здоровье, да и на все, что не касается его. Некий эгоист, который волновал большую часть женской половины.
Если бы тогда, я знала, что эти карие глаза станут еще одной моей отправной точкой в путешествие ко дну жизни, я бы выпрыгнула в тот миг из окна палаты и умерла на холодном асфальте.
Но, увы! Будущее видеть мне не дано, так же, как и возвращать прошлое назад.
Домой я вернулась на своих двоих. Ноги не болели, в отличие от души и сердца. Теперь в области икр было много шрамов, которые со временем станут менее заметными, но останутся навечно, как шрамы на в моей груди.
От школы меня освободили на неделю. Мама попросила врачей отстранить меня от занятий, аргументируя просьбу тем, что я пережила ужасный стресс и мне надо восстановить свои силы. Знала бы мама, что восстановиться уже никогда не получится.
Я не понимала, как смогу снова пойти в школу, как зайду в класс, сяду за одну парту с Антоном. И мне было все равно на раны, которые мне нанесла собака Миши, была глубоко плевать на Антона, который стер мою самооценку в пыль. Мне было плевать на мнения окружающих. Но что-то горькое и непонятное давило на меня, словно камень прижимал к земле. Я понимала, что не смогу жить, как прежде, что-то во мне поменялось, но что я не знала.
Проблема со школой решилась сама собой. Как будто где-то волшебник взмахнул своей палочкой, и сильный ветер унес мои проблемы далеко в пустыню.
За очередным ужином, который мама так старательно готовила, чтобы показать из себя замечательную хозяйку. Она объявила мне, что у них с Русланов все серьезно, что они собираются пожениться.
Эти новости не шокировали меня, не вызвали совершенно никаких эмоций. Я просто встала из-за стола, положила тарелку с остатками ужина в раковину и ушла в свою комнату, плотно прикрыв за собой дверь.
Руслан пришел позже. Я слышала, как хлопнула входная дверь.
– А где Вика? – задал вопрос Руслан.
– Ей нездоровиться, она уже спит, – легко соврала ему мама.
На следующее утро мама сидела за столом и пила кофе. На работу она теперь не ходила.
– Вика, нам надо поговорить. Сядь, – в этом была все моя мама. Властная, непоколебимая и чёрствая.
Я послушалась ее приказа и опустилась на стул напротив.
– Мы с Русланом женимся. Мы друг друга сильно любим и хотим жить вместе. Поэтому нам придется переехать к нему. У Руслана большая квартира в центре города, огромный загородный дом. Руслан обеспеченный человек, мы не будем ни в чем нуждаться.
Как можно понять любишь ли ты человека или нет, если вы знакомы не больше месяца? Ответ на этот вопрос был мне не известен.
– Мне все равно, мама, – я равнодушно пожала плечами. – Делайте, как считаете нужным.
– Я так рада, что ты согласилась, – мама сжала мою ладонь. – Теперь нужно поговорить с твоей директрисой, чтобы разрешили сдать тебя досрочно все контрольные работы.
Моя ладонь резко вырвалась из цепких объятий.
– А куда мы переезжаем? – мой голос звенел.
– В Москву, куда же еще!
Я засмеялась, так громко, что мне казалось, что посуда в шкафах стала ходить ходуном. Смех переходил в истерику. Мне было хорошо.