Тогда несколько лет назад я была другой. Я была тихой, серой мышью, которая прятала свои проблемы от других, плача по ночам в подушку, запивая свои неудачи чаем, а не алкоголем, как делами многие девчонки в моей школе. Нужно обмолвиться, что поводом для их пьянок служили не только проблемы, но и радости, которых в их жизни было предостаточно.
В той моей прежней жизни не было места силе, уверенности, красоте. Окружающие внушили мне стереотипы, в которые со временем поверила и я сама.
По их мнению, я была невзрачной зубрилкой в очках, над которой можно было издеваться и глумиться. Обмазывать мой портфель грязью, ломать мои карандаши, как бы нечаянно, но я прекрасно понимала, что все это было специально.
Я раз и навсегда запретила себе вспоминать ту жизнь, в которой я была жалким пажом. Но иногда воспоминания не спрашивали моего разрешения, они приходили, когда им хотелось, причиняя мне ужасную боль.
Сейчас моя жизнь круто поменялась. Но одна вещь останется постоянной.
Это те слезы, которые я проливала и буду проливать по ночам в подушку, пряча ото всех по утрам оттекшее, заплаканное лицо. Молчала, скрывала свои проблемы от мамы, ведь ей было не до меня и тогда и сейчас. Да, что греха таить, ей было глубоко плевать на меня. Она была слишком увлечена собой, своей жизнью.
Мне всегда не хватало одного – простого родительского тепла, ее любви.
Может быть, именно поэтому я так много времени и проводила в том парке, подглядывая за другими. Я хотела, чтобы однажды, по узкой аллеи, вымощенной желтым камнем, держась за руки, шли я и моя мама. Весело болтая, откусывая маленькие кусочки от мороженого.
Но эти фантазии оставались в моей голове. Я прекрасно понимала, что этому никогда не быть. На то и созданы мечты, чтобы оставаться в наших воспоминаниях.
Самым счастливым моментом моего детства, который постоянно всплывал в голове, была прогулка на лодке по реке. Тогда мне было всего четыре, и я до конца не понимала, что твориться в жизни моих родителей, что скоро иллюзия идеальной семьи растает, как снег под солнечными лучами.
Это скоро произошла буквально через полгода. Мне было пять, когда папа, оставив меня и маму, ушел вечером, не сказав ни слова.
Тогда я думала, что он был рассержен на мое плохое поведение. Я пыталась не досаждать маме, полагая, что она расскажет папе, что я исправилась. Но, увы, все было намного сложнее.
Мы встречались с отцом по выходным в парке развлечений. На мне всегда была одета розовая курточка и белая шапка с огромным бубенчиком, их мне подарил мама.
Мы сидели в уютном кафе, из окна которого было видно огромную карусель. На ней всегда резвилось много ребят. Но я не хотела ни каруселей, ни комнат смеха, ничего. Я жадно ловила секунды, старалась как можно больше времени провести с моим отцом, поговорить с ним, обнять, поцеловать.
Он сильно изменился. Похудел, осунулся. Его зеленые глаза, которые достались мне от него по наследству, стали похожи на пожелтевшую траву, вроде до сих пор те, но уже другие.
Я не понимала, с чем связаны эти изменения. Я просто не придавала этому никакого смысла. Главное для меня тогда была, что мой папочка со мной рядом, и он меня любит.
Наши прогулки длились около пяти часов. Потом он привозил меня домой, провожал до подъезда и ждал, когда я поднимусь в квартиру и помашу ему рукой из окон моей комнаты. После этого он улыбался, махал мне рукой в ответ и, не спеша оборачиваясь через каждые пять секунд, уходил вдаль по аллеи.
Мама не сильно горевала, если быть откровенной. Она просто вычеркнула своего мужа из жизни, словно его там никогда не было.
По началу, я думала, что мама сердиться на папу из-за того, что он ушел к другой женщине, бросив ее. Но правда оказалась страшнее.
Такой поворот событий меня шестилетнего ребенка, который вот-вот пойдет в первый класс, мгновенно выбил из жизни, сжег то, что я знала, оставив место для нового смысла, который я так и не смогла найти.
***
Он внимательно слушал мой рассказ, словно боясь упустить какую-ту маленькую деталь, способную спасти этот мир.
Голубые глаза были сосредоточены на моих губах, отчего я немного смущалась. Это было непривычно.
Мне было семнадцать, ему около двадцати трех.
Я была сломанной, падшей, неизбежно испорченной.
А он был чистым, немного, наверное, наивным и таким добрым, что это пугала меня, заставляя мой мозг придумывать, что могут сделать с ним такие же прожжённые насквозь люди, как я.