От этих мыслей губы пересыхали, а волосы на голове вставали дыбом.
Мне было семнадцать.
Ему около двадцати трех.
Он стал моим священником.
Я стала его дьяволом.
Никто никогда не узнает то, что я рассказала ему в этих стенах. Он унесет секреты королевы собой в могилу. А там ему воздаться за все его добрые поступки.
Королева всегда помнит о своих верных подданных.
- Так что ж случилось тогда с твоим отцом? – заметив мое молчание, сухо спросил Игорь.
Я поправила волосы. Немного помолчала, думая, как лучше сказать ему правду.
- Знаешь, оказывается, что на небе есть не только звезды, но и дыры. И вот, когда падает звезда, человек, загадывает желание. Но, когда открывается дыра, человек, получает проклятие.
***
Это было в декабре. Первый снег давно растаял и превратился в жижу, которая противно пачкала мои белые сапожки.
Мы шли с мамой вдоль небольшого забора, который больше напоминал кусочки цветного пластилина. Забор никак не заканчивался, словно был бесконечным.
Мама крепко держала меня за руку, и я чувствовала, как мелкая дрожь сбегает по ее руке и передается мне.
Она молчала всю дорогу. Молча шла, как заведенная игрушка, которой повернули ключик.
Мы пили чай с лимонным пирогом, когда телефон резко закричал. Его звук испугал маму.
Она, не спеша, опасаясь чего-то, шла к тумбочке, где подпрыгивал домашний телефон.
Разговор длился пару секунд, но за это время лицо мамы побелело, а руки стали дрожать. Это дрожь продолжалась и сейчас.
Радужный забор все-таки закончился. Тогда я поняла, что случилось что-то нехорошее.
Мне было шесть лет. Мне уже купили красный рюкзачок с популярным, в то время, изображением фей, серый сарафан, под цвет школьный формы. Я была готова идти в первый класс, я была готова начать новый, интересный раздел своей жизни. Была готова, но это готова так и осталось навсегда в стадии ожидания.
Даже самые долговечные батарейки не смогут работать до конца времен, у всего есть свой срок годности, который истекает для каждого в свое время.
Срок годности моего отца истек именно сейчас.
За тем цветным, наполненным жизни забором, располагалось серое, обшарканное здание, которое вселяло страдание одним своим видом.
Знаете, бывает такое, когда дома вселяют эмоции. Вот смотришь на погорелый фасад здания, и словно слышишь крики о помощи.
Так было и со мной. Я смотрела на квадратные окна серого фасада и слышала чужие стоны, чувствовала чужую боль и мучение. И самое паршивое, что ты ничем не можешь помочь тем людям, которые страдают по другую сторону экрана.
Мы долго стояли около вестибюля, внутрь здания нас не пускали. Мама нервно теребила край платья, явно переживала или даже боялась чего-то.
Медсестра, хрупкая девушка в голубой униформе, отправилась на поиски врача и не появлялась уже больше пятнадцати минут.
В здании было довольно холодно.
Спустя целых полчаса медсестра привела к нам старого мужчину с залысиной и седой бородой. Он натянуто улыбнулся, словно от него это требовали.
Они ушли с мамой по длинному коридору, а меня оставили в вестибюле, наблюдать за тем, как медсестра, без особого энтузиазма, перебирала стопки медицинских карт.
Людей не было. Холл пустовал. Мне было одиноко, и скучно. В голове был только один вопрос, зачем меня сюда привели.
Мне было шесть. Моя жизнь только должна была начинаться, но оказалось, что она уже закончилась.
Мама вернулась бледная и немного постаревшая, словно там за поворотом из нее вырвали немного молодости и уверенности в себе.
Единственное, что она мне сказала за все это время, пока мы добирались до этого места и пока ждали в холодном вестибюле, было сухое, колючее, пронизывающее до боли «пойдем».
Грубо схватив мою ладонь, она потащила меня по лестнице. Мы поднимались все выше и выше, пока не достигли четвертого этажа.
Зеленые, обшарканные стены давили на меня, словно меня зажали между тисками. Все вокруг выглядело болезненно, наверное, как подобает всем больницам.
Двери смотрели друг на друга. Они были близнецами. Такие одинокие, старые и за каждой из них жила своя история, которую объединяло одно – боль и страдания.
В сопровождение того доктора с бородой, мы подошли к одной из дверей.
Врач что-то буркнул маме, и та молча кивнула.
Она опустила ручку двери, и мы зашли вовнутрь.
Свет. Здесь было светло, даже, как показалось через чур. Белые стены, огромные окна, белый потолок, и отец, который сливался с таким интерьером.