— Эви, дорогая, — говорю я. — Многие в нашем классе — гораздо хуже нас с тобой. Вот только знай меру, когда накладываешь румяна.
Мы поворачиваемся к зеркалу и смотрим на свои отражения. За нашими спинами тройной ряд наблюдающих из темноты.
— Возьми вот. — Я подаю Эви маленький спонж. — Растушуй.
И Эви начинает плакать. Когда на тебя смотрит толпа зрителей, эмоции накалены до предела. Все заканчивается приступом смеха или слезами, чего-то среднего не бывает. Бедные тигры в зоопарке! На них постоянно глазеют. Вся их жизнь — большая опера!
— Понимаешь, я перебарщиваю с румянами не просто из желания быть блистательной топ-моделью, — говорит Эви. — Все дело в том, что мне жутко не хочется стареть. Когда я думаю о том, что с каждым днем становлюсь старше, на душе делается невыносимо гадко.
Эви с трудом сдерживает слезы, сжимает в руке маленький спонж и продолжает:
— Когда я была ребенком, мои родители хотели, чтобы вместо меня у них рос мальчик. Я чувствовала себя отвратительно!
Иногда мы приходим сюда на высоких каблуках и разыгрываем драку — притворяемся, что с наслаждением лупим друг друга по губам, как будто из-за парня, которого обе хотим. А бывают и такие дни, когда в присутствии ротозеев и я, и Эви признаемся, что мы вампиры.
— Да, — говорю я. — Мои родители тоже когда-то надо мной издевались.
Интерес толпы должен поддерживаться постоянно.
Эви проводит рукой по волосам.
— Кстати, я проколола гребешок, расположенный между анальным отверстием и нижним краем влагалища, — сообщает она.
Я плюхаюсь на кровать — перемещаюсь в центр сцены, — обнимаю подушку, поднимаю голову и смотрю в потолок.
— Не то чтобы предки били меня или заставляли пить кровь, как делают сатанисты, — вещаю я. — Просто они больше любили моего брата, потому что он был изуродован.
Эви тоже перемещается в центр комнаты. Она останавливается у торшера в стиле первых переселенцев и возвышается надо мной, словно фонарный столб.
— У тебя был изуродованный брат?
Кто-то из зрителей закашливается. Свет ламп отражается от чьих-то наручных часов.
— Да, мой братец был ужасно изувечен. Но все закончилось благополучно, — отвечаю я. — Он мертв.
С неподдельной напряженностью в голосе Эви продолжает расспрашивать:
— О каких именно увечьях ты говоришь? У тебя есть еще братья или сестры? Это был твой младший или старший брат?
Я вскакиваю с кровати и вскидываю голову:
— Нет! Хватит! Это слишком больно.
— Я действительно хочу знать, — отвечает Эви.
— Он был на год старше меня. Его лицо искалечило во время взрыва баллона с лаком для волос. После этого мои предки совершенно позабыли о том, что у них есть еще и второй ребенок.
Я устремляю взгляд на бутафорскую подушку и с чувством договариваю:
— Поэтому я лезла из кожи вон, пытаясь вновь завоевать их любовь.
Эви смотрит в пустоту и бормочет:
— Черт знает что! Черт знает что!
Ее игра так натуральна, так бесподобна, что я остаюсь в тени.
— Да, — медленно произношу я. — Ему и пальцем не приходилось шевелить. У него было уродство — ожоги и шрамы, поэтому и все внимание уделялось ему.
Эви подходит ко мне почти вплотную и спрашивает:
— И что же с ним случилось потом, с твоим изувеченным братом? Тебе известно?
— Он умер, — протягиваю я и поворачиваюсь лицом к аудитории. — Умер от СПИДа.
Эви не унимается:
— Откуда ты это знаешь?
Я вспыхиваю:
— Эви!
— Нет, правда, — настаивает Эви. — Почему твоего брата уже нет?
— СПИД — это тебе не шуточки! — отвечаю я.
Эви заявляет:
— Твоя история больше похожа на выдумку!
Вот как запросто ситуация может выйти из-под контроля. Я вижу, что Эви чувствует желание публики получить настоящую драму и просто на ходу придумывает, как реагировать на мои реплики.
— Ты видела его, своего брата, — спрашивает она, — ты видела, как он умирал? Или мертвого? Смотрела на него в гробу под звуки траурной музыки? Ты держала в руках свидетельство, подтверждающее факт его смерти?
Люди наблюдают за нами, затаив дыхание.
— Да, — отвечаю я. — Естественно.
Теперь я начала лгать и могу на чем-нибудь попасться.
— Значит, ты видела его мертвым? — повторяет вопрос Эви.
Зрители не сводят с нас глаз.
— Абсолютно мертвым.
Эви спрашивает:
— Где?
— Вспоминать это слишком больно, — говорю я и отхожу к стене, смежной с гостиной.
Эви следует за мной.
— Так где же ты его видела?
Люди продолжают следить за нами.