Все послеобеденное время здесь только я и Бренди. И лучи солнца, льющиеся под все более и более низким углом сквозь большие окна-иллюминаторы.
— Моя талия, — говорит Бренди. Ее графитовые губы приобрели синеватый оттенок. Я бы сказала, синеватый оттенок Тиффани. Это цвет передозировки. — По мнению Софонды, окружность моей талии не должна превышать шестнадцати дюймов, — говорит Бренди. — Но ведь у меня широкая кость, и я высокая. Мой рост — шесть футов. Шестнадцатидюймовая талия — это не для меня.
Я сижу на огромной улитковой раковине и почти не слушаю Бренди.
— Софонда, — продолжает она, — Софонда была уверена, что это все же возможно, а я ей доверяю. Я знала, что однажды очнусь в послеоперационной палате и у меня будет шестнадцатидюймовая талия.
Все это в каких-то других ванных я слышала уже раз десять.
Я поднимаю бутылочку с капсулами билакса и ищу этот препарат в «Настольном справочнике врача».
Билакс в капсулах. Очищение желудка.
«Может, стоит всыпать эту ерунду в незакрывающийся графитовый рот?» — думаю я.
Перенесемся на съемки рекламного ролика, на которых присутствовал Манус.
Тогда мы были еще такими красивыми! Я — с нормальным лицом, он — не напичкан конъюгированными эстрогенами.
Я думала, нас связывает настоящая любовь. Правда думала. А наш роман представлял собой всего лишь продолжительную сексуальную связь, похожую на наркотическое опьянение. Рано или поздно подобное заканчивается.
Манус закрывал свои волшебные голубые глаза и качал головой и сглатывал.
А я, я всегда говорила ему, что кончаю вместе с ним.
В постели мы подолгу болтали.
Это обычное явление — ты твердишь себе, что любишь человека, а на самом деле только используешь его.
За любовь мы постоянно принимаем что-то другое.
Перенесемся к лежащей на полу в ванной Бренди.
Она говорит:
— Софонда, Вивьен и Китти — они были со мной в больнице.
Ее пальцы сжимаются в кулаки, поднимаются с пола и начинают двигаться вверх и вниз вдоль туловища.
— На всех трех были мешковатые щетинистые костюмы зеленого цвета. На лацкане у каждой красовалось по драгоценной броши виндзорской герцогини. Их головы в париках покрывали сеточки для волос, — говорит Бренди. — Они порхали за спиной хирурга. Софонда твердила, что я должна считать от ста до одного… Сто… девяносто девять… девяносто восемь… Ну, ты понимаешь…
Глаза Бренди — эти баклажанные грезы — закрываются. Она дышит глубоко и ровно. И продолжает говорить:
— Врачи, они удалили мне по одному нижнему ребру с каждой стороны. На протяжении двух месяцев я, не поднимаясь, лежала в постели. Зато у меня появилась шестнадцатидюймовая талия. Она и сейчас такая.
Одна из рук Бренди разжимается и скользит по плоской поверхности — тому месту ее тела, где блузка заправлена под пояс юбки.
— Они удалили мне два ребра. Я никогда их больше не видела. О чем-то подобном говорится в Библии.
Она имеет в виду процедуру создания Евы.
— Не знаю, почему я позволила им проделать со мной все это, — говорит Бренди.
И засыпает.
Перенесемся назад, в ту ночь, когда мы с Бренди покинули «Конгресс отель» и отправились в это путешествие. Бренди мчала на такой скорости, которая допустима лишь в два тридцать ночи в открытой спортивной машине с заряженной винтовкой внутри и напичканным наркотиками заложником в багажнике.
Глаза Бренди скрыты темными очками. Ей требуется немного уединения. Мимолетное очарование другой планеты пятидесятых годов, она покрывает рыжеволосую голову шарфом Гермеса и завязывает его под подбородком.
В очках Бренди я вижу собственное отражение. В них я маленькая и ужасная. Холодный ночной ветер продолжает трепать мои волосы. Мое лицо… Если бы вы дотронулись до моего лица в темноте, то наверняка решили бы, что касаетесь апельсиновых корок и кусков выделанной кожи.
Мы направляемся на восток, от кого-то убегая. От кого точно, я не знаю. От Эви, или от полиции, или от мистера Бокстера, или от сестер Рей. Или ни от кого. Или от будущего. Или от судьбы. От взросления и старения. От необходимости собирать по крупицам то, что еще не растеряно. Можно подумать, побег в состоянии избавить нас от нужды мириться с собственной участью.
В данный момент я с Бренди. Потому что не представляю себе, как бы убегала без нее. Потому что сейчас в ней нуждаюсь.
Не то чтобы я ее любила. Вернее, его. Шейна.
Слово «любить» в данном случае вообще звучит как-то неуместно.