7.
Убежденность в собственной посредственности крепла во мне с каждым днём. Даже Хоуп перестала со мной разговаривать, пока я не обращался к ней первым, и мне не раз казалось, будто она забывала, что я работал в «Автоматическом интерфейсе». Как будто я превратился в тень, стал призраком компании.
Погода менялась, становилось теплее, приближалось лето. Мне было грустно. Мне всегда становилось грустно в солнечные дни. Контраст между красотой ярко-голубого неба и серостью моего бытия разделял мои мечты и реальность сильнее, чем, что бы то ни было.
Я полностью погрузился в работу над ГеоКоммом — полноценным руководством, а не идиотскими писульками, которые я сочинял прежде. Я получил доступ к машинам программистов. Мне продемонстрировали работу системы. Мне даже разрешили протестировать её на одном из терминалов. Мне начало казаться, что моя работа начала меняться, и она менялась бы, если бы я проявлял хоть малейший интерес к происходящему. Но я не проявлял. На должность помощника координатора межведомственного взаимодействия и вторичной документации я заступил не по своему желанию, а вследствие необходимости и особенности данной работы меня никак не впечатляли.
Единственным, кто продолжал обращать на меня внимание оставался Стюарт. Казалось, он стал ещё злее. Его бесил факт, что Бэнкс или кто-то выше него позволил мне остаться. Он приходил ко мне в кабинет — не к Дереку, а ко мне, — вставал передо мной и смотрел, как я работаю. Он ничего мне не говорил, не спрашивал, над чем я работал, просто стоял и смотрел. Меня его присутствие раздражало и он знал об этом, но я раз за разом отказывал ему в удовольствии насладиться проявлением моих чувств. Я мог лишь не обращать на него внимания и продолжать работать. Со временем, он уходил.
Я смотрел ему вслед и мне хотелось ему врезать.
Я никогда не был жестоким человеком. Если я размышлял о мести кому-то, я обычно думал о том, как этого человека унизить, а не о том, как причинить ему вред. Но в случае Стюарта, мне хотелось избить его в мясо.
Но сделать этого я не мог.
Он был в намного лучшей форме, чем я и мог сам запросто набить мне морду.
Я закончил описание первого меню ГеоКомма. Все документы я передал Стюарту, а тот, скорее всего, передаст их Бэнксу. Никто из них никак не отозвался о моей работе, поэтому я принялся за вторую часть.
Был четверг, день, когда у Джейн были вечерние занятия и хоть по четвергам мы обычно не занимались сексом, ведь она приходила уставшая, я уговорил её. Закончив, я как обычно скатился с неё. Мы всегда занимаемся сексом в миссионерской позиции, понял я. Всегда занимаемся сексом в миссионерской позиции.
Какое-то время мы просто молча лежали. Джейн потянулась за пультом и включила телевизор. Там показывали какую-то полицейскую драму.
— Ты кончила? — поинтересовался я.
— Да.
— Больше одного раза?
Она приподнялась на локте.
— Только не это. Ты будешь каждый раз об этом спрашивать после секса?
— Прости.
— Чего тебе от меня надо? Я кончила, ты знаешь, что я кончила, но всё равно спрашиваешь.
— Мне показалось, ты притворялась.
— Хватит. — Она со злостью набросила на себя одеяло и натянула до самого подбородка. — Если бы я знала, что это опять повторится, никогда бы не согласилась.
Я обиженно посмотрел на неё.
— Тебе не нравится заниматься со мной сексом.
— О, Боже!
— Что я, по-твоему, должен думать? В смысле, что должен чувствовать? Ты меня всё ещё любишь? Полюбила бы меня, если бы сегодня впервые меня встретила?
— Скажу только один раз: да, я люблю тебя. И хватит. Закрыли тему. Ложись спать.
— Хорошо, — ответил я. Я злился на неё, хотя злиться мне было не из-за чего.
Мы отвернулись друг от друга и уснули под шум телевизора.
8.
На доске объявлений в столовой я заметил оповещение о ежегодном пикнике сотрудников «Автоматического интерфейса». Я решил проигнорировать его и не думать о пикнике, хотя слышал, как о нём говорили программисты. Мероприятие обещало быть грандиозным и, насколько я понял, присутствие было обязательным.
Присутствие обязательно. Это-то меня и тревожило. Я прекрасно понимал, что пойти мне не с кем, не с кем посидеть. Меня беспокоила мысль о том, что, пока все будут веселиться, болтать и смеяться, я буду сидеть в одиночестве.
Во вторник, накануне пикника, я даже думал сказаться больным.