Может, за прошедшие годы я стал более обычным, подумал я. Может это болезнь, которую я подхватил от Джона и Брента.
Нет. К сожалению, не всё так просто. Эта проблема сложнее и от того, она выглядела более пугающе.
Я пролистал журнал, просматривая снимки, когда из последней страницы выпал знакомый конверт. Внутри были мои оценки. Я раскрыл конверт и выложил сложенный листок бумаги. Моя средняя оценка в старших классах — три балла. Такая же в младших.
Я знал, что балл по английскому был выше среднего. Я неплохо умел писать.
Но на оценках это не отразилось.
У меня была тройка почти по всем предметам.
Меня окатило волной холода. Я выскочил из спальни, забежал на кухню, достал из холодильника бутылку пива и залпом её осушил. В квартире вновь стало очень тихо. Я стоял на кухне, склонившись над раковиной, и смотрел на дверцу холодильника.
Насколько далеко это зашло?
Я этого не знал, да и не хотел знать. Даже думать об этом не хотелось.
Снаружи темнело, солнце постепенно скрывалось за горизонтом, в квартире появились длинные тени, отбрасываемые мебелью в гостиной. Я включил на кухне свет. Со своего места я по оставшимся следам видел, где стоял диван. Я оглядел гостиную и внезапно почувствовал себя одиноким. Очень одиноким. Настолько одиноким, что захотелось заплакать.
Я решил было взять ещё одну бутылку и вообще напиться, но передумал.
Проводить вечер в квартире мне совершенно не хотелось.
Я вышел из дома и по шоссе Коста-Меса направился на юг. Лишь на полпути я осознал, куда ехал, но разворачиваться я не стал, хотя боль внутри только усилилась.
Шоссе закончилось, свернуло на бульвар Ньюпорт, и я оказался на пляже, на нашем пляже, припарковавшись неподалеку от пирса. Я вышел из машины и бесцельно направился сквозь толпу. По тротуару прогуливались девушки в бикини и крепкие парни, между ними катались роллеры.
И снова из «Студии Кафе» доносилась музыка, снова Сэнди Оуэн. Но на этот раз мелодия не казалась волшебно великолепной, наоборот, она звучала грустно и печально. Другая ночь — другой саундтрек.
Я посмотрел в сторону пирса, всмотрелся во тьму океана.
Я думал о Джейн и о том, с кем она сейчас.
11
В октябре Дерек вышел на пенсию.
На «отвальную» я идти не собирался — меня даже не пригласили — но я знал, когда она состоится. Об этом было написано в объявлении в столовой. В тот день я сказался больным.
Странно, но, когда он ушёл, я начал по нему скучать. То, что в кабинете рядом со мной кто-то находился, пусть даже такой, как Дерек, давало мне ощущение, что я не одинок, что я ещё как-то был связан с внешним миром. С его уходом в кабинете стало пусто.
Я стал переживать за себя, за отсутствие общения с другими людьми. Вечером в день увольнения Дерека я заметил, что всё это время провёл в полном молчании.
Для остальных всё было, как обычно. Никто ничего не заметил.
На следующий день я проснулся, приехал на работу, пообщался со Стюартом, подтвердил у клерка в «Дель Тако» заказ на обед, за весь день ни с кем не заговорил, вернулся домой, приготовил ужин, посмотрел телевизор и лёг спать. За весь день я произнес не более шести предложений: со Стюартом и с управляющим в «Дель Тако». И всё.
Нужно было что-то делать. Сменить работу, поменять личность, изменить жизнь.
Но я не мог.
Слово «обычный» не совсем подходило к моему состоянию. В какой-то момент так и было, но всё зашло гораздо глубже. Это слово стало слишком мягким. Больше подходило слово «невидимый» и именно так я себя и чувствовал.
Я был Невидимкой.
Именно так, с заглавной буквы «Н».
Я это заметил на следующий день, когда проходил мимо программистов, мимо Хоуп, Вирджинии и Лоис. Я со всеми поздоровался, но на меня совершенно не обратили внимания. Хоуп когда-то вела себя со мной наиболее приветливо, пробормотала что-то нечленораздельное, отдалённо похожее на приветствие.
Становилось всё хуже.
Я будто растворялся.
По пути домой я мчал, как сумасшедший, подрезал, мешал проехать другим, давил по тормозам, когда казалось, что позади кто-то ехал слишком близко. Мне в ответ сигналили и показывали средние пальцы.