Конечно, моё самомнение от этого несколько выросло. Подобное отношение ко мне заставляло чувствовать себя важным. И должен признать, его аргументы были довольно убедительны. Я понимал его замысел и даже был согласен с ним на чисто теоретическом уровне. Но вместе с тем, я считал неправильным наказывать отдельных людей за огрехи той системы, к которой они принадлежали, и, надеюсь, я сумел донести до него эту мысль. Я вынудил его согласиться с тем, что изнасилование азиатки преследовало наши цели с очень большой натяжкой, он заявил, что отныне изнасилование будет применяться лишь для чёткого следования нашим задачам.
Если же кому-то захочется выпустить пар, он может снять проститутку.
Мы оба согласились, что так будет справедливо.
Стоял июль, когда мы решили устроить очередной теракт, который, на этот раз, совершенно точно попадёт в новости.
Мы тогда сидели в квартире Билла — просторных трёхкомнатных апартаментах в долине Фаунтейн — когда проснулись от рёва бензопилы. Звук был очень громким, яростным и раздавался в пугающей близи от нас. С бешено колотящимся от испуга сердцем я выскочил из спального мешка и распахнул дверь в спальню.
Посреди зала стоял Фелипе с работающей бензопилой в руках, в воздухе стоял запах бензина, а сам он размахивал пилой, изображая Кожемордого. Он увидел меня и ухмыльнулся.
Позади меня в дверном проёме спальни появился насмерть перепуганный Джеймс. Вскоре вышли остальные.
Фелипе опустил пилу и выключил. Его ухмылка стала ещё шире.
— Собирайтесь, детки. Едем в город.
У его ног валялись молотки, отвёртки, кусок трубы, топор, бейсбольная бита. В ушах до сих пор звенело от шума бензопилы.
— Чего? — переспросил я.
— Одевайтесь и собирайтесь. У меня есть план.
Колонной из трёх машин мы направились в Лос-Анджелес. Впереди ехал «Додж» Фелипе. Стоял воскресный день, пробок почти не было. Ночью дул сильный ветер, поэтому с рассветом можно было разглядеть горы Сан-Габриэль и Голливудские холмы. Вид на Лос-Анджелес открывался почти как в кино: бледно-голубое небо на заднем плане, легкая дымка скрывает очертания высоток.
Следуя за машиной Фелипе, мы съехали с шоссе на Вермонт-авеню, мимо разрисованных бандитскими граффити районов, мимо разгромленных продуктовых магазинов и полуразрушенных борделей. Мы свернули на бульвар Сансет и, проехав через Голливуд, оказались в Беверли Хиллс. Бензопила и инструменты лежали в багажнике моей машины, они гремели и шуршали на каждой кочке, на каждом повороте. Сидевший рядом со мной Бастер держал в руках камеру «Никон». Фелипе сказал взять её с собой.
— Что он задумал, интересно? — поинтересовался Бастер.
— Кто ж знает? — отозвался я.
— Ну, разве не круто? — Старик хохотнул. — Если бы мне кто-нибудь сказал, что в этом возрасте я вступлю в… банду. Буду бить морды и беспредельничать… я бы решил, что этот «кто-то» поехал крышей.
Я рассмеялся.
— Я чувствую себя таким… молодым, понимаешь?
По правде сказать, я чувствовал то же самое. Я был молод — по крайней мере, по сравнению с Бастером — однако наше дело вдохновило меня, вдохнуло жизнь. Этим утром я чувствовал себя прекрасно, я был возбуждён и уверен, остальные чувствовали себя точно так же.
— Ага. Понимаю, — ответил я.
Мы проехали мимо большой коричневой вывески «Добро пожаловать в Беверли Хиллс», мимо нескольких дилерских центров по продаже импортных машин. На машине Фелипе загорелся правый поворотник, со стороны водителя из окна появилась рука и указала на другую вывеску, на которой было написано «Родео драйв».
Он свернул с улицы и остановился.
Я припарковался позади него и вышел из машины. Разумеется, я раньше слышал о Родео драйв, но никогда тут не был. Это место оказалось не таким, каким я ожидал его увидеть. Магазины выглядели совершенно обычно, они почти не отличались от тех, какие можно увидеть в деловом центре любого города. Здесь не было того шика и лоска, какой ожидаешь увидеть в самом дорогом районе мира. Выглядели они несколько обшарпанно, и хоть и пестрели известными брендами — «Гуччи», «Карье», «Армани» — я оказался слегка разочарован.
К моей машине подошли Фелипе, Дон, Стив и Билл.
— Открывай багажник, — приказал Фелипе. — Разбираем барахло.