Эви с трудом сдерживает слезы, сжимает в руке маленький спонж и продолжает:
— Когда я была ребенком, мои родители хотели, чтобы вместо меня у них рос мальчик. Я чувствовала себя отвратительно!
Иногда мы приходим сюда на высоких каблуках и разыгрываем драку — притворяемся, что с наслаждением лупим друг друга по губам, как будто из-за парня, которого обе хотим. А бывают и такие дни, когда в присутствии ротозеев и я, и Эви признаемся, что мы вампиры.
— Да, — говорю я. — Мои родители тоже когда-то надо мной издевались.
Интерес толпы должен поддерживаться постоянно. Эви проводит рукой по волосам.
— Кстати, я проколола гребешок, расположенный между анальным отверстием и нижним краем влагалища, — сообщает она.
Я плюхаюсь на кровать — перемещаюсь в центр сцены, — обнимаю подушку, поднимаю голову и смотрю в потолок.
— Не то чтобы предки били меня или заставляли пить кровь, как делают сатанисты, — вещаю я. — Просто они больше любили моего брата, потому что он был изуродован.
Эви тоже перемещается в центр комнаты. Она останавливается у торшера в стиле первых переселенцев и возвышается надо мной, словно фонарный столб.
— У тебя был изуродованный брат?
Кто— то из зрителей закашливается. Свет ламп отражается от чьих-то наручных часов.
— Да, мой братец был ужасно изувечен. Но все закончилось благополучно, — отвечаю я. — Он мертв.
С неподдельной напряженностью в голосе Эви продолжает расспрашивать:
— О каких именно увечьях ты говоришь? У тебя есть еще братья или сестры? Это был твой младший или старший брат?
Я вскакиваю с кровати и вскидываю голову:
— Нет! Хватит! Это слишком больно.
— Я действительно хочу знать, — отвечает Эви.
— Он был на год старше меня. Его лицо искалечило во время взрыва баллона с лаком для волос. После этого мои предки совершенно позабыли о том, что у них есть еще и второй ребенок.
Я устремляю взгляд на бутафорскую подушку и с чувством договариваю:
— Поэтому я лезла из кожи вон, пытаясь вновь завоевать их любовь.
Эви смотрит в пустоту и бормочет:
— Черт знает что! Черт знает что!
Ее игра так натуральна, так бесподобна, что я остаюсь в тени.
— Да, — медленно произношу я. — Ему и пальцем не приходилось шевелить. У него было уродство — ожоги и шрамы, поэтому и все внимание уделялось ему.
Эви подходит ко мне почти вплотную и спрашивает:
— И что же с ним случилось потом, с твоим изувеченным братом? Тебе известно?
— Он умер, — протягиваю я и поворачиваюсь лицом к аудитории. — Умер от СПИДа.
Эви не унимается:
— Откуда ты это знаешь? Я вспыхиваю:
— Эви!
— Нет, правда, — настаивает Эви. — Почему твоего брата уже нет?
— СПИД — это тебе не шуточки! — отвечаю я. Эви заявляет:
— Твоя история больше похожа на выдумку!
Вот как запросто ситуация может выйти из-под контроля. Я вижу, что Эви чувствует желание публики получить настоящую драму и просто на ходу придумывает, как реагировать на мои реплики.
— Ты видела его, своего брата, — спрашивает она, — ты видела, как он умирал? Или мертвого? Смотрела на него в гробу под звуки траурной музыки? Ты держала в руках свидетельство, подтверждающее факт его смерти?
Люди наблюдают за нами, затаив дыхание.
— Да, — отвечаю я. — Естественно.
Теперь я начала лгать и могу на чем-нибудь попасться.
— Значит, ты видела его мертвым? — повторяет вопрос Эви.
Зрители не сводят с нас глаз.
— Абсолютно мертвым. Эви спрашивает:
— Где?
— Вспоминать это слишком больно, — говорю я и отхожу к стене, смежной с гостиной.
Эви следует за мной.
— Так где же ты его видела? Люди продолжают следить за нами.
— В хосписе, — отвечаю я.
— В каком хосписе?
Я перехожу в гостиную, потом в другую, потом в следующую спальню, в кабинет, в домашний офис, а Эви неотступно шагает за мной. Перемещается вслед за нами и аудитория.
— Знаешь ведь, как это бывает, — говорю я. — Если парня-гомосексуалиста не видишь достаточно долго, можешь догадаться, что его история закончилась плачевно.
Эви смотрит на меня в упор:
— Итак, ты не уверена в том, что он мертв?
Мы пробегаем через очередную спальню, столовую, детскую, и я вскрикиваю:
— Речь идет о СПИДе, Эви! Это синоним безнадежности.
Эви резко останавливается и спрашивает:
— Почему?
Я чувствую, как с сотни различных сторон публика уходит от меня прочь.
А я действительно, действительно, действительно желаю, чтобы мой брат был мертвым. И родители хотят того же. Потому что так легче. В этом случае я — единственный ребенок. Пришел мой черед, черт подери. Мой.
Толпа покупателей рассеивается, оставляя нас наедине друг с другом в безопасности магазинных комнат. А Бог продолжает за нами наблюдать. Он готов покарать нас, если мы перегнем палку.
— А почему все это имеет для тебя такое значение? — спрашиваю я.
Эви разворачивается и идет прочь.
— Просто так.
Она замкнута в свое маленькое кольцо. И готова лизать свою задницу.
— Просто так. Забудь о том, что только что произошло.