Мама и папа переглядываются.
— Ответь ты, — просит маму отец.
— Мы решили, что подарки Шейна должны достаться тебе, — говорит она.
Перенесемся в тот момент, когда я жутко растеряна. Покажи мне доходчивость.
Покажи мне разум. Покажи мне соответствие. Вспышка.
Я протягиваю руку и открепляю сапожок Шейна от камина. Он набит смятыми салфетками.
— Загляни вовнутрь, — говорит папа.
Среди салфеток я нахожу запечатанный конверт.
— Вскрой его, — произносит мама.
В конверте отпечатанное письмо. На самом верху написано: «Спасибо».
— Это подарок обоим нашим детям, — поясняет отец. Я читаю письмо и не верю собственным глазам.
— Вместо того чтобы покупать тебе большой подарок, — говорит мама, — мы сделали вклад от твоего имени в международный фонд исследования СПИДа.
Я нащупываю в смятых салфетках второй конверт.
— А это, — комментирует папа, — подарок тебе от Шейна.
О, я этого не вынесу, думаю я.
Перри Комо поет:
«Я видел, как мама целует Санта-Клауса».
Я говорю:
— Мой хитроумный мертвый братик, черт возьми, как же он внимателен!
Я говорю:
— Ему не следовало, на самом деле не следовало так беспокоиться обо мне. Может, было бы лучше, если бы он наконец забыл о самоотречении и начал существовать так, как подобает мертвому. Или перевоплотился бы.
Я говорю:
— Наверняка его стремление убедить всех в том, что он не умер, — явление нездоровое.
Про себя я не скуплюсь на смачные выражения. В этом году мне безумно хотелось получить к Рождеству новую сумку «Прада». В том, что в мусорном ведре взорвался тогда этот проклятый аэрозольный баллончик с лаком для волос, не было ни капли моей вины.
После взрыва Шейн вошел в дом шатающейся походкой. Его лоб на глазах становился черно-синим. В машине «скорой помощи» он мог видеть уже лишь одним глазом, второй опух и заплыл. Его лицо с каждой разрывавшейся внутри венкой раздувало все больше и больше. До самой больницы мой брат не произнес ни слова.
Не было моей вины и в том, что, взглянув на Шейна, работники больничной социальной службы с бранью и упреками накинулись на нашего отца. Подумали, увечье Шейна — результат его жестокого обращения с ребенком. Следствие отсутствия заботы родителей о собственном чаде.
Я была абсолютно невиновна и в том, что за расследование дела взялась полиция. Что человек, изучающий условия жизни неблагополучных семей и лиц, нуждающихся в материальной или моральной поддержке, начал опрос наших соседей, школьных друзей и учителей. Что в конце концов все стали смотреть на меня как на несчастное создание, достойное сочувствия.
Я сижу со своими рождественскими подарками, для использования которых мне не хватает пениса, и думаю о том, что никто не знает, чем закончилась эта история.
Она закончилась крахом нашей семьи.
Когда расследование, в ходе которого ничего не удалось доказать, завершилось, да, да, уже тогда нашего семейства не стало. А окружающие и по сей день уверены, что это я выбросила в мусорное ведро аэрозольный баллончик с лаком для волос.
Поэтому— то и считают меня виновной во всем, что за этим последовало. Во взрыве. Во вмешательстве в дела полиции. В побеге Шейна из дома. В его смерти.
А я ни в чем не виновата.
— Вообще-то, — говорю я, — если бы Шейн по-настоящему захотел сделать мне подарок, тогда он воскрес бы из мертвых и купил бы для меня новый шкаф. В таком случае я действительно считала бы, что это мое Рождество — счастливое. И смогла бы искренне поблагодарить Шейна.
Молчание.
Я достаю из сапожка второй конверт.
Мама говорит:
— Мы решили, что это тебя порадует.
— От имени твоего брата, — поясняет отец, — мы оплатили твое вступление в организацию «ПиФлэг».
— Какой еще флэг? — спрашиваю я.
— Родители и друзья лесбиянок и геев, — расшифровывает мама.
Перри Комо поет:
«Дом — вот лучшее место для проведения праздников».
Молчание.
Мама поднимается со стула и объявляет:
— Я схожу за бананами, которые купила специально для тебя.
Она говорит:
— Мы с папой хотим удостовериться, что ты вне опасности. Поэтому нам не терпится увидеть, как ты пользуешься нашими рождественскими подарками.
Глава тринадцатая
Перенесемся в дом Эви, в ту самую полночь, когда я ловлю пытающегося прикончить меня Сета Томаса.
Я без челюсти, мое горло заканчивается некой дыркой. Из нее торчит язык. Вокруг дырки зарубцевавшаяся ткань: темно-красные блестящие шишки, похожие на вишни в вишневом пироге.
Когда я опускаю язык, можно увидеть мое нёбо, розовое и гладкое, как внутренняя сторона спинки краба. Его обрамляют болтающиеся белые корни верхних зубов, напоминающие подковы.
Чаще всего мое лицо закрыто вуалями, но в некоторые моменты они мне абсолютно ни к чему.
Я ошеломлена. В огромный дом Эви в полночь врывается Сет Томас — этого я никак не ожидала.
Сет поднимает голову и видит меня, спускающуюся по винтовой лестнице в холл. На мне персиково-розовый пеньюар Эви, сшитый из шелково-кружевного полотна. Полосы кружева и полосы шелка расположены по косой. Кружево скрывает мое тело настолько же, насколько целлофановый пакет скрывает запакованную в него замороженную индейку. Низ рукавов и внутренние края бортов пеньюара отделаны озонной дымкой из страусовых перьев, точно таких же, какими украшены тапочки, которые сейчас на мне.