***
Ты права, я не в духе, даже родина снова кажется
преувеличенной выхлопной трубой
адской машины. Морозная речь не вяжется,
тощий таксист неприветлив, и нам с тобой
столько лет еще, кипятясь, исходить взаимным
негодованьем — даль превратилась в лед,
пахнет сгоревшим бензином и лесом дымным,
кофе по-венски, опозданием на самолет.
Господи, как отвратительны те и эти
долгие проводы, аэропорт, как прощальный зал
крематория. Больше всего на свете?
Нет, не ослышалась — так, примерно, я и сказал.
Ну кого же еще. До свиданья. Займусь ожиданьем рейса —
он довольно скоро, билет обменять легко.
Жди, говоришь? Кощунствуй, жалей, надейся?
Как ослепительно облачное молоко,
сколько же ангелы сил на него истратили,
как же летит судорожный злой снежок
на худосочные плечи кормящей матери,
богородицы, верно — кого же еще, дружок.
***
Удрученный работой надомною,
шлаком доменным, мокрой зимой,
я на улицу дымную, темную
выйду, где не спеша надо мной
вечер плавает скифскою птицею,
только клёкот сулящей взамен.
Что с тобою, богиня юстиции,
где повязка твоя и безмен?
Ах, богинюшка, если ты знала бы,
в чем конец и начало начал —
я своей безответною жалобой
никогда б тебе не докучал…
Только смертные — нытики. Страсти им
недовольно для счастия, им
не глаголом, а деепричастием,
не любовью, а тросом стальным
прикрепить себя к времени хочется,
аспирин принимая и бром —
и надежда за ними волочится
неподъемным ядром,
но уже по соседству неласково
землеройный рычит агрегат,
проржавевший, некрашеный лязг его
отвратительным страхом богат —
кто б купил мою душу по случаю?
кто избавит ее от труда
и бессилия? тучи летучие,
я ль вам буду поживой, когда
неприкрытой луны полукружие
шлет лучей отраженных отряд
в мир, где братья мои по оружию
в неглубоких могилах лежат…
тише, музыка. Тише, влюбленная.
Спят языки. Молчат языки.
Будем вместе на лампу зеленую
жадно щурить двойные зрачки.
***
Попробуй бодрствовать, тревожась от души.
Поставь ромашки — не в бутылку, в вазу, —
включи кофейник, хлеба накроши
ночному ангелу, чтоб улетел не сразу
под проливной. Всего у нас сполна
Над липами сияют крючья молний.
Я думал, ангелы похожи на
младенцев с крыльями, а этот гость безмолвный —
он с голубя, не больше. Жаль, что я
не богослов, а то бы в строгой лемме
я доказал бы, как для бытия
бесплотное, живое это племя
необходимо — как твои глаза,
как меж ладоней спичечное пламя,
как поздняя октябрьская гроза
над Патриаршими прудами…
***
Мне снилась книга Мандельштама
(сновидцы, и на том стоим),
спокойно, весело и прямо
во сне составленная им.
Листая с завистью корявой
написанное им во сне,
я вдруг очнулся — Боже правый,
на что же жаловаться мне?
Смотри — и после смерти гений,
привержен горю и труду,
спешит сквозь хищных отражений
провидческую череду —
под ним гниющие тетрадки
гробов, кость времени гола,
над ним в прославленном порядке
текут небесные тела —
звезда-печаль, звезда-тревога,
погибель — черная дыра,
любовь — прощальная сестра,
и даже пагуба — от Бога…