Я потушил сигарету и лег рядом с ней, положил на нее руку. Когда нашел ее руку, ее пальцы крепко обхватили мои. От волос пахло свежестью.
— Ингер, — прошептал я.
Нет ответа.
Очень не хотелось говорить, но пришлось.
— Мне скоро уходить.
Она снова промолчала, но ее пальцы еще крепче обхватили мои.
Когда я немного позже попытался высвободить руку, она скользнула под меня, и я уперся носом в ее лопатку.
Потом прошел еще час, а может быть, только несколько минут.
— Почему?
Она повернулась, наши тела отлипли друг от друга, издав хлюпающий звук. Мы лежали на спине, повернув другу к другу головы, выражение ее лица определить было трудно.
— Почему вот так всегда? Почему нельзя быть в каком-то месте и при этом не думать обязательно о ком-то в другом месте?
— Не знаю, — сказал я.
Я поднялся на локтях и наклонился над ней. Сначала она лежала совсем тихо и только позволяла себя целовать. Потом мы опять занимались любовью.
В комнату влетел порыв ветра, дверь захлопнулась. Мы оба испуганно проснулись. Я притянул ее к себе, сказал: «Тс-с!» — и погладил по волосам. Мы оба были покрыты потом, я вдыхал запах ее сонного тела и не мог насытиться.
— Мне что-то снилось, — пробормотала она. — Мне что-то снилось.
Мои руки чувствовали, что она вся напряжена, словно готовится к прыжку.
— Не помню, что я видела. Что-то такое… Нет, забыла.
Напряжение исчезло, она обмякла в моих объятиях.
— Странно, — сказала она. — Как так получается, что во сне мы не понимаем, что это всего лишь сон? Почему мы верим, что это происходит на самом деле?
На улице закричала женщина, несколько мужчин стали переругиваться, затем раздался звон разбитого стекла. Потом все стихло.
— Сны — это единственное, что мы никогда не сможем понять, — сказала Ингер.
Небеса, будто воспользовавшись вновь наступившей тишиной, открыли свои шлюзы. По подоконнику застучали капли.
— Я не вижу снов, — сказал я.
— Не могу поверить, — сказала она.
— Правда. Я никогда не вижу снов. Я не помню, чтобы мне что-нибудь когда-нибудь приснилось.
— Так ты просто не помнишь их.
— Когда мы спали… — начал я.
— Это был сон, — остановила она меня. — Мы лежали, и нам обоим снились сны. Два разных сна. Я видела твой сон, ты — мой.
Я хотел запротестовать, но не стал, мне больше нравилась волна желания, которая исходила от нее.
Я дотронулся до ее волос.
— А ее я никогда не видела во сне, — сказала Ингер. — Даже когда она была маленькая, она никогда не появлялась в моих снах. Никогда. Мне снились все окружающие, кроме Марии. Я не могу понять почему. Словно ее и на свете не существовало. Сначала я очень переживала. Думала, что это из-за того, что я о ней мало забочусь. Что я думаю о других больше, чем о ней. Я никому не осмеливалась рассказать об этом. Мне было стыдно. Что я за мать, если мне не снится моя дочь? Наконец я рассказала об этом, но не Халварду, а моей подруге, которая родила примерно тогда же, когда и я. И она сказала мне, что все не так, как мне казалось. Причина того, что я не вижу свою дочь во сне, проста: в этом нет нужды. Я спокойна за нее, уверена, что с ней ничего плохого не приключится.
Она вырвалась из моих объятий.
— Это показалось мне тогда таким разумным объяснением, что я успокоилась. Стала думать, что она права.
— А разве она была не права?
— Но вот когда характер у Марии начал меняться, когда я перестала понимать ее, когда и у нас с Халвардом пошли нелады…
Она запнулась. Она произнесла его имя так, словно это было имя незнакомого человека.
— Я вспомнила то, что мне сказала моя подруга, и подумала, что теперь, когда мне придется заботиться о ней, дочь начнет появляться в моих снах.
Она грустно улыбнулась:
— Я лежала вот так перед сном и надеялась, что она мне приснится. Это доказывало бы, что я о ней беспокоюсь.
Я не хотел, чтобы она говорила о Марии. Когда она вспоминала все связанное с Марией, она забывала обо мне, о том, что у нас только что было.
— Но ничего подобного не происходило. Я видела во сне всех, кроме нее.
Ее губы дрогнули.
— А вот теперь…
Она обхватила мои руки и прижалась лицом к моей груди.