Невидимый град

— Вам не избавиться от меня, дорогая! — весело и уверенно говорит мне NN.

Он считает долгом своим рассказать мне, как они с приятелем, блестящим оратором и гордостью нашего Института, занимались в виде спорта «охотой» за моими институтскими подругами.

— В знак того, что это навсегда кончается, приношу к вашим ногам мой дон-жуанский список.

Он доволен собой — он поступил сейчас благородно. Он удивлен, что я ужасаюсь, я даже не верю ему.

— У вас устарелые предрассудки, — смеется он надо мной. — Эти девушки стали свободней и глубже понимать жизнь — и только. Это их приобретение.

— Просто так, безо всякой любви? — восклицаю я. Он не слышит моего «без любви». Он, все превращающий в шутку, говорит теперь серьезно:

— Я решительно другой, посмотрите на меня! Я знаю, мне не добиться от вас согласия, я пойду к вашей матушке, по доброму старому обычаю просить вашей руки.

«Не ходите!» — хочу я сказать, но меня сковывает стыд. Как мне объясниться с ним? Он все сведет снова к шутке. Мне остается только бежать. И как сказать «нет», когда он готов стать иным? И куда бежать, если тот, кого я жду, за мной не приходит? Самое страшное — я перестала его ожидать.

У меня были верные друзья: мама, Александр Васильевич, Николай Николаевич, каждый из них протянул бы мне руку и вывел. Но я скрываю от всех свой плен и пытаюсь вырваться собственными силами.

Вот каков мир и его любовь! Вот что значили при взгляде на взрослых тревожные предчувствия в детстве. В эти дни произошло для меня губительное разделение простой и единой жизни на «этот» мир, полный злых страстей, от которого надо бежать, и на «тот», желанный. И отвращение к людям, и вместе с тем любовь к ним до слез. Именно в эти дни, вернее, в эти ночи я плакала от горячей любви к людям, от жажды соединиться с ними и служить им и оплакивала как неосуществимую мечту о единственной встрече. У меня сохранились стихи тех дней.

Стою на глухом перекрестке,
а ветер, гулящий, хмельной,
в игре безудержной и хлесткой
помериться вздумал с тобой.

В провалы пустынные улиц —
(в провалы глухие судеб!)
мой дух боязливо сутулится —
сдержит — не сдержит разбег?

Но силой державной влекомый
в лазурь запредельных сторон
последней и страшной истомой
еще непокорный смятен.

И здесь, на глухом перепутье,
под вьюгой и ветром хмельным,
какими путями свернуть мне и
зовам ответить каким?

Поверить зарницам далеким
всей ширью немеркнущих глаз,
иль с ветром пуститься в широкий,
как смерть упоительный пляс?

КАПЛЯ — ОКЕАНУ

Близится час отлива.
Ты оставляешь меня на берегу
и уходишь.

Сухой прибрежный песок пьет меня
тысячами жадных уст.
Острая и злая трава,
что растет у самого берега,
извиваясь, тянется ко мне,
бледная от жажды.

Солнце опаляет меня и зовет за собой,
и я не в силах противиться его желанью…

Ты покинул меня, но я слышу
отдаленный шум Твоих волн.
О, Ты есть — и этого мне довольно!

Из облака, что бессильно поднять меня
к жестокому солнцу,
я вернусь к Тебе, снова к Тебе.

ГЛАВА ПЯТАЯ «Около церковных стен»

Однажды NN решил мне показать, какие замечательные люди бывают в доме его отца и, значит, в его доме. В тот день его отец принимал у себя известного в религиозно-философских кругах Москвы издателя популярной, так называемой «розовой» библиотеки — Михаила Александровича Новоселова ^{103}.

Много замечательных русских людей прошло и забыто в эти годы ломки и переустройства России. Личность и жизнь Михаила Александровича Новоселова заслуживает большего, чем мои неумелые попытки хоть что-нибудь оставить о нем для памяти будущих людей. Когда однажды Лев Николаевич Толстой приехал на квартиру к директору Тульской гимназии по поводу своих сыновей, он увидал восьмилетнего Мишу, сына директора, и сказал отцу: