Василий, будущий семинарист и редактор православного журнала "Светоч", крепко спал. Вчера он все-таки, несмотря на пост, позволил себе отметить праздник в нужной ему компании... Кельм аккуратно достал левой рукой шлинг.
Василий открыл глаза.
Через секунду он рванулся - но было поздно, Кельм уже схватил его за плечо, переходя вместе с ним в Медиану. Легко взмахнул шлингом.
Охраны никакой не было. И правильно - против гэйна слишком много людей понадобится. Вася - слишком мелкая сошка, кто же ему такую охрану выделит...
Он корчился на серой почве Медианы, в майке и синих семейных трусах, из которых торчали длинные, тощие волосатые ноги. Золотые петли шлинга не давали ему пошевельнуться. Кельм подошел ближе, носком ботинка брезгливо толкнул подбородок, так что Вася развернул к нему лицо, красное, в крупных каплях пота...
Кельм не удалял облачное тело. Просто зафиксировал дарайца. Большинство, впадая в паралич после удаления облачка, не могут говорить, а Кельм собирался немного с пленным пообщаться. Васина челюсть мелко дрожала. Кельм протянул правую ладонь вперед, задумчиво посмотрел на нее, потом на Васю. В глазах дарайца плеснулся ужас. Но остатки гордости все еще позволяли ему молчать.
Ничего, кроме гадливости. Ничего. А ведь этот тип мучил Ивик... лапал своими мерзкими граблями. Бил ее ногами. Еще и вангалов натравил. Ивик права, вангалов даже жаль, они не соображают, что делают. А этот-то... И еще ведь идейно себя, видимо, оправдывает. Но никакой ненависти Кельм к нему не испытывал. Одно только отвращение. Бить не хотелось - больше всего хотелось повернуться и уйти.
Кельм вздохнул. Склонился к Васе.
-- Твое имя? Должность? Задание?
То ли в его голосе было что-то ободрительно-обещающее, то ли Вася и вовсе не собирался бороться, но заговорил он сразу.
-- Серрак Веней, вир-гарт, контрстратегия... я должен был предупреждать ваше... дейтрийское воздействие второго порядка...
-- Ты охотился за Штопором. За куратором Штопора.
-- Д-да.
Вася уже весь трясся - не то от страха, не то замерз. Кельм взглянул на часы. Десять минут. Это максимум, который у него есть. Он не собирался повторять Васину ошибку. Через десять минут уже могут появиться дорши.
-- Что ты делал еще?
-- Выполнял... разные поручения...
-- Внедрение в православную церковь - кто приказал?
-- Никто... я это... по собственному убеждению...
-- Может быть, ты верующий? - насмешливо поинтересовался Кельм.
-- Да, - вдруг сказал дараец, - да! Я... я не мог там... вы знаете, у нас запрещена христианская церковь, и я...
Кельм с удивлением смотрел на него, соображая. Возможно ли это? Ивик бы лучше поняла, черт их разберет. А вдруг он и правда - верующий?
Конечно, это ничего не меняет. Он все равно умрет.
-- Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым, - забормотал вдруг Серрак Веней, - И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век...
Надо было торопиться. У Кельма еще оставались вопросы. И все же он не прервал Василия. Дождался последнего "аминь", а затем спросил:
-- Кто твой командир? Каким образом ты связывался с ним?
Василий пугливо покосился на него. Кельм снова протянул над ним правую ладонь. На ладони заплясал голубой огонек. Василий дернулся, расширив глаза от страха. И заговорил. Кельм заранее позаботился о записывающей аппаратуре, и слушал внимательно и с удовлетворением. Минуты через три он знал все, что можно было узнать от Василия. Поднялся. Оценивающе взглянул на связанного дарайца, прикидывая... Тот вдруг застонал и дернулся, насколько позволял шлинг.
-- Брат... брат, не убивай меня! Я тоже верую... я христианин, как и ты!
-- Не всякий говорящий Мне "Господи, Господи", войдет в Царство Небесное, - сказал Кельм спокойно, - помнишь женщину, над которой ты издевался недавно? Помнишь ее? После этой грязи - как ты смеешь произносить имя Христово, подонок?
Лже-Василий молчал, с ужасом глядя на него.
-- Повторяй, дерьмо, - сказал Кельм, - Господи Иисус, Сын божий, помилуй меня грешного...
Василий повторил. Он бы сейчас сказал все, что угодно. Он очень не хотел умирать. А Кельм говорил по наитию. Он не помнил точно, что там надо говорить в таких случаях. Перешел на дейтрийский - по-дарайски он этих вещей и вовсе сказать не мог. Василий знал дейтрийский, послушно повторял за ним. Прости меня, Господи, грешного. Помилуй. Прости великие прегрешения мои и спаси меня Твоей святой Кровью, пролитой за меня... Кельм перекрестил связанного дарайца.