Пока я был с сыном, я не урезывал элементарно необходимого духовного контакта с окружающими и не оставался абсолютно глухим к фальши. В том состоянии, в каком он находился, он не оценил бы смысла пародии как орудия защиты.
Если взглянуть на группу сочувствующих издали — слащавая открытка начала века. Суть картинки заключена в образе крылатой девы, которая склонилась над больным ребенком, неся ему сон и покой; сон дева передает, касаясь рукой сжатого кулачка ребенка, и он закрывает глаза. Однако тайные намерения группы превращают ее в сюрреалистическую угрозу, и это видно по губам. Слегка приоткрытые, они выражают озабоченность. Прежде чем услышать звук, я замечаю уродливые плавающие формы, которые исходят из губ и тают в воздухе; формы нерасторжимо переплелись.
Мое появление ничему группу не научит, я к этому и не стремлюсь. Я довольствуюсь ее временным укрощением. Она так плотно сбита, что по-настоящему поддалась бы одному-единственному средству — тому самому гипнозу, который многие отрицают.
Стоит группе увидеть нас — меня и сына, — как она чувствует себя недооцененной. При ее массовости это нестерпимо. В этом — корень всех ее поступков.
Мы поднимались по лестнице Дома культуры, и я ощущал, как сын оживает.
Выяснение обстоятельств, которое мы предприняли, было лишено смысла. Мое участие в нем опять-таки представляло собой несущественное отклонение ввиду чрезвычайного положения сына. Мы знали подлинную причину события, которое всегда назревает в самом человеке, а собирались копаться во внешних подробностях, то есть в том, что не могло иметь значения. Ничто из того, что происходит у нас на глазах, не имеет самостоятельной силы. Даже случайно сорвавшаяся черепица падает на голову того, кто месяцами шел к этому месту, подталкиваемый какими-то внутренними процессами.
Однако узнавание внешних подробностей оказывает на людей, связанных с пострадавшим, поразительно успокаивающее воздействие. Они долго жили с близким человеком, не осознавая до конца происходящих в нем перемен, а теперь изучают последний миг, чтобы иметь возможность сказать: «Ах, если б он прошел здесь, а не там…» — и переложить ответственность на судьбу. Они докапываются до последней детали, и им кажется, что они выполняют свой долг.
Мы дошли до дверей с табличками «Рояль», «Скрипка», «Балет». Все они были закрыты. Постучали в дверь с надписью «Библиотека». Кто-то откликнулся, и мы вошли. Большое помещение, набитое книгами. Мы объяснили молоденькой библиотекарше, что нас привело. «Я не встречалась с ней, но много слышала, — ответила девушка, — говорили, что она прекрасный педагог». Мы попросили ее дать нам домашние телефоны тех людей, которые могли видеть ее накануне. Она сама набрала номер секретарши. Сын взял трубку, и я слышал, как каждый ответ на его вопросы сопровождается сожалениями. «Не может быть! — причитала секретарша. — Да я видела ее вчера утром, в половине десятого, она только начала заниматься. Хорошо выглядела… Если вам хоть что-то будет нужно, звоните мне…» Разговор кончился, и я видел, что сын смущен и расстроен. Библиотекарша набрала еще один номер — другого преподавателя рояля, местного. «Иду», — сказал он, узнав о случившемся.
Детали меня не интересуют, а имена — это деталь. Имена я запоминаю с трудом.
Сын упомянул, что заведующий отделением вообще не смотрел больную. «Да он женат на моей кузине!» — воскликнула библиотекарша и тут же снова стала звонить. Сын понимал, что, если б тот и осмотрел его мать, это ничего бы не изменило, и пытался ей помешать. «Я просто потому, что возмутительно…» — начал он, но любезная библиотекарша уже говорила: «Речь идет о близких мне людях… Нет дома? Да, да…» Она объяснила нам, что заведующий пошел с сыном в шахматный клуб и жена предполагает, что он скоро вернется. В ту же минуту взгляд ее упал на мужчину с хозяйственной сумкой и мальчика, которые пересекали площадь (телефон стоял у окна).
— Да вот же он, это он идет! — воскликнула библиотекарша.
Сын вскочил, хотя только что реагировал совсем по-другому. Я вмешался:
— Если придет тот преподаватель, попросите его подождать.
Я даю вам точное представление об этих бессмысленных действиях. Я же обещал сыну остаться с ним.
Не жалеть о такого рода потерянных часах.
Мы сбежали по лестнице, выскочили на площадь, те успели завернуть за угол, мы побежали за ними и остановили их, когда они собирались зайти в бакалею. Как и до сих пор, говорил сын, я предоставил ему возможность тешиться иллюзией, будто он исполняет свой долг. Я стоял немного в стороне.