Сын и педагог разговаривают. Все то же.
Библиотекарша вынула зеркальце, проверила, как она выглядит, и убрала его. Пока рука ее двигалась в воздухе, я увидел на мгновение и свое лицо. Черты его более гармоничны, чем прежде. У моего прежнего «я» обостренная работа мысли непрерывно порождала ощущение духовного превосходства и — контрастирующий с ним страх; лицо являло собой постоянно меняющуюся маску неуверенности. Помню, я вглядывался в зеркало — и мне казалось, что на микроскопическую частицу секунды мой нос, ухо, рот исчезают и появляются снова.
Голос мой вполне установился. Он базируется на постоянно действующем тоне. И мог бы служить мощным оружием, но я стремлюсь не переходить тонкой границы между обычным подчеркиванием той или иной мысли и убеждением посредством звука — началом гипноза.
Я понимаю ваши сомнения. Некоторые думают, что я маньяк, который во что бы то ни стало хочет отличаться от всех остальных. Обвинив меня в эгоцентризме, вы готовы теперь прибавить к нему самоцельность всех моих действий. Забота о других, если она так точно рассчитана, говорите вы, если она так очищена от промахов, то есть от нормальности, есть забота лишь о собственном величии.
Я хотел бы только одного — чтобы вы снова взвесили, к чему ведет меня борьба за изменение моего характера.
Что-то связывало обоих собеседников, на базе этого общего возник их перевозбужденный диалог. Увлеченный толкованием своих собственных прегрешений перед матерью, сын не заметил, как в слова ее сослуживца тоже просочилось ощущение вины перед ней.
— Это я предложил ей поступить к нам на работу.
Он объяснил, что давно уже слышал о ней и она воплощала в его сознании образ идеального педагога, которого он мог бы пригласить сюда, ведь она была единственной в Софии преподавательницей самой обычной школы, известной тем не менее в музыкальных кругах; раз она за всю свою жизнь не сделала ни одной попытки перейти, скажем, в консерваторию (а она спокойно могла бы там преподавать) и работать с апробированными талантами, а старалась пробудить музыкальность у детей, которых случайно усадили за рояль их родители, значит, она жила идеями некоего благородного народничества; естественное для музыканта желание максимально проявить себя растворилось в стремлении раздать себя другим… распространять… Он не находил точного слова, «свет», видимо, казался ему шаблонным, а «музыкальность» он уже употребил; когда человек опасается произнести то или иное слово, это верный признак того, что он не дурак; итак — он позвонил ей по телефону, посетил ее в Софии, в школе, и она согласилась приезжать. «Она сделала это не ради денег, вовсе нет, я успел ее узнать, со дня смерти вашего отца тогда прошло лишь три недели, и она согласилась, чтобы уйти в работу, забыться». Теперь ему не по себе, конечно, он думает, а что, если… ну да, сын, вероятно, знает, первоначально договаривались о двенадцати учениках раз в неделю, по пятницам, но родители, узнав о софийской учительнице, сами явились к ней, упрашивали, и она поддалась, учеников стало семнадцать; да, он сознает, слишком большая нагрузка — семнадцать учеников с девяти утра до половины шестого, она не успевала сходить в ресторан пообедать, посылала кого-нибудь из детей купить ей бутерброд и бутылочку фруктовой воды; другой на ее месте, разумеется, наскоро прогонял бы эти занятия, но она была такой добросовестной, она любила видеть, как из-под пальцев детей, «в основной своей массе чурбанчиков», в конце концов что-то выходит; так вот, ее занятия посещали все семнадцать — каждую пятницу, «были просто безжалостны», и он ничего не мог сделать; его собственные ученики, напротив, появлялись редко, он ходил по коридорам, курил, прислушивался к звукам, доносящимся из ее класса, досадовал, что не сумел вовремя ее оградить, что как бы обманул ее, при этом (он в изумлении воздел руки) она получала предварительно уговоренную плату, даже не подумала о том, что может потребовать больше, какое благородство, какое бескорыстие… «вы понимаете», а секретарша не стала ей подсказывать, денег у Дома культуры действительно в обрез… и он не подсказал; и, может, эта чрезмерная нагрузка, семнадцать детей… «Трудно сказать, что послужило причиной…»; и в этот день она не ходила обедать; в другие разы он в половине второго заглядывал к ней, для него это был радостный ритуал (ничего большего он себе не разрешал, не хотел ей мешать, да к тому же, слушая под дверью, он получал ясное представление о методах ее работы), но именно вчера ему, к несчастью, пришлось в это время уйти, и, таким образом, короткий разговор в половине десятого оказался их последней встречей; если б он зашел к ней, если б он почувствовал, что…