— Да, да, — отозвался сын, ушедший в свои мысли. — Она работала почасовиком в консерватории, я был тогда маленький, но потом она ушла… Наверное, не хотела отделяться от отца, от уровня его должности, он был провизором…
У сослуживца сложилось впечатление, что добровольное признание вины, на которое он пошел, осталось не замеченным нами, размытое нервностью его речи. Я не отрицаю того, что он глубоко пережил случившееся, однако в следующую секунду уловил в его голосе радостную фальцетную ноту — на верхней границе допустимого для мужчины; он счел, что исповедь его не вызвала у нас неприязни к нему; затем он выразил желание проводить нас на автостанцию: «Там найдется кто-нибудь, кто расскажет, что произошло вчера», то есть принялся за выяснение подробностей — занятие, вытесняющее размышления, — точно так же как неосознанно устремился к этому и сын.
Я спросил его, женат ли он.
Вопрос был для него полной неожиданностью, он без нужды засуетился, и радостный фальцет в его голосе исчез. Внезапная алогичность в ходе диалога приводит к тому, что многие перестают ощущать смысл самых обычных и, я бы сказал, общепринятых понятий. Разумеется, на все есть своя причина. Его смущение показало мне, что к такому действительно общепринятому акту, как женитьба, его привела не собственная воля, а подражание. В соседстве со смертью сущность его собственных поступков становилась в его глазах туманной.
Последний раз, когда ему задали этот вопрос, он ответил просто: «Женат». А теперь он сказал:
— Да из-под Русе… Я, я оттуда, не она. Она отсюда, из этого города… из городка, для вас он городок… Мы потом переехали… Я сначала не хотел — не приезжал даже… не думал, что… но у них здесь дом, ее мать говорила — за вашими детьми буду смотреть, а только первый родился, она через месяц умерла…
Задавая свой вопрос, я, в сущности, имел в виду совсем другое: если он женат, то в этот же вечер, как только они лягут, он расскажет ей, как он признался в своей вине, как сын показался ему благородным человеком и т. д. Она спросит: «В какой вине?» Он несколько секунд будет смотреть на нее и, удивляясь самому себе, тоже спросит: «Да, в какой вине? Что я пригласил ее сюда, что у нее было семнадцать учеников, что она не обедала и что в этот день я не зашел к ней в полвторого — в самом деле, разве это вина?» «Нет, — решительно скажет она. — А помнишь, с каким уважением ты к ней относился? Я ведь заходила в школу, я видела». И он повторит за ней, совершенно убежденный: «С большим, с очень большим уважением».
Я не хочу, чтоб кто-то был подобен мне. Хочу, чтобы каждый был подобен себе. И помогаю им — когда есть удобный повод. В таком случае почему я сам не остался таким, каким создали меня природа и среда?
Вы уловили тут противоречие, признаю. Ну что ж…
Человек должен чувствовать себя в этом мире удобно. Раньше я не терял своего «я» (того, первого), но оно делало меня несчастным. Необходимо было волевым решением изменить себя. Но тот, кто потерял свое «я» и растворился в одинаковости, должен прежде всего снова его найти. И лишь тогда, если в его истинной шкуре ему плохо, я бы рекомендовал изменение. Какое? Пусть ищет его сам, если хочет ощутить от него радость. Я устремился к собственному контрасту, но это лишь один из возможных путей.
Предполагаю, что многие погрузились в одинаковость совсем молодыми, инстинктивно догадываясь, что так легче стать незаметными, то есть, в их понимании, обрести спокойствие. Иллюзорное спасение… В этих людях медленно, по-кротовьи, работает глубокая неудовлетворенность. Каждый час, каждую минуту. С таким постоянством, что это превращается в болезнь, которую человек не осознает.
Если б и я стал искать спасение в одинаковости (хотя и не будучи уже столь юным), я должен был бы поступить, как мой бывший друг — кузен «девушки в длинном белом платье». Помните? Мы с ним находились на одной плоскости, а двинулись в разных направлениях. Сила его неудовлетворенности, думаю, огромна. Она всегда стоит у самого порога его мыслей; чтобы сдерживать ее, мой бывший друг непрерывно и с маниакальной настойчивостью доказывает свою нынешнюю правоту.
Я продемонстрирую вам, как он говорит обо мне.